Диспут

Editor

Доктор Федор Гааз: Излучающий свет

 Мудрый обычай наших предков – держаться за старину, даже если в ней не всё понятно. Пройдёт время, и отыщется потерянный в веках след, приоткроется тайна, обнаружится то, что поможет изучать «московскую да и вообще русскую историю», высокий дух безграничной доброты, сострадания и бескорыстия которой влияет на всю мировую историю. Так произошло с Фёдором Петровичем Гаазом, имя которого на долгие десятилетия исчезло из официального обихода, но – не из народной памяти. И достаточно было всколыхнуть эту память небольшой книжечкой А.Ф.Кони, где рассказывалось о «святом докторе» Гаазе, как огромная волна человеческой благодарности накрыла новое поколение, давая ему постигать вечные истины милосердия, благотворительности и толерантности ко всему обитающему рядом. Эпоха Гааза уникальна и революционна во всех сферах, включая, как бы мы сегодня сказали, и человеческий фактор.

Время XIX века – для Москвы противоречивое. То, что реформаторский безумный XVIII век подтолкнул к развитию все без исключения силы страны – факт. Имена говорят за это: Пётр I, Екатерина II, Павел I.

Маленький экскурс в историю. В середине XV века появились первые иноземные доктора, которые приехали вместе с итальянскими архитекторами строить московский Кремль.

Первая аптека в Москве, которой, правда, пользовались только бояре, открылась в конце XVI века. Простой народ лекарственные травы и коренья покупал в зеленных лавках.

В XVII веке при Алексее Михайловиче, отце Петра I, неоднократно упоминаются аптекарские сады или аптечные огороды(удивительно, но в Москве они сохранились до наших дней!), в которых имелись специальные фармацевтические лаборатории, где и готовили лекарства. Всё это было привилегией врачей-иноземцев, главным образом, англичан и немцев.

В начале XVIII столетия Пётр I запретил зеленные лавки дабы приучить народ лечиться «по-европейски» и потребовал покупать лекарства в аптеках, право открывать которые, кстати, даровал любому. Увы, желающих не находилось.

Поскольку Петру из всей медицины нравилась именно хирургия, потому и немудрено, что он первым лечебным учреждением он основал госпиталь и медико-хирургическое училище, которое возглавил Николай Бидлоо, иностранец. Преподавали в училище первоначально на латинском языке и только через 60 лет после открытия – на русском.

Ещё, пожалуй, стоит вспомнить одно из замечательных деяний Екатерины Великой, которая в 1783 году основала мало что говорящий сейчас для нас Калинкинский институт при Санкт-Петербургском университете. Он был создан по аналогии Профессорского института немецкого города Дерпта.

Институт был предназначен – и нам важно это отметить – для обучения медицине «остзейских (прибалтийских) немцев».Институт находился в привилегированном положении и финансировался из императорской казны напрямую, потому и задача ему была поставлена, как бы мы сегодня сказали, стратегическая : он должен был осуществить зарождение отечественной русской медицины. Это был чисто «немецкий институт», который напоминает нам о важной роли, которую играли немцы в России в становлении отечественной медицины, в тот момент её развития, когда Россия остро ощущала нехватку отечественных, или, как тогда говорили, «природных врачей».

Развитие русской настоящей медицины в Москве да и во всей России началось с возникновением Московского университета, где было всего три факультета и один из них – медицинский.

И хотя в начале XVIII века белокаменная кружевница потеряла блеск царского двора, который переселился в северную столицу, но навсегда осталась средоточием народной жизни, где всё время что-то менялось, появлялось, строилось усилиями ,главным образом, купеческого сословия. Именно купец к XI X столетию стал главным московским жителем.

Он хоть и ходил, как мужик, в бороде и сапогах, но жил-то в дворянских особняках, ворочал миллионными капиталами, и не только детей возил учиться в Европу , но и сам ездил за границу перенимать всё передовое. Именно купечество способствовало развитию московской промышленности, науки, культуры, медицины. Ну, а на добровольные пожертвования купцов-москвичей были возведены десятки богаделен, больниц для рабочих, родильных домов, детских больниц, амбулаторий. В них работали десятки тысяч врачей, фельдшеров, акушерок, медицинских сестёр, сестёр милосердия. И не случайно XIX век был назван «золотым веком русской медицины».

А что же москвичи, чем лечились? А консервативные москвичи как и сто и двести лет назад лечились так: привязывает барин к голове мякиш чёрного хлебца, вымоченного в квасе, или целый день будет нюхать хрен, а ещё – для верности! – пучок своих волос зароет под калиткой. И ждёт, что вот-вот головную боль как рукой снимет. А вокруг барина целый «консилиум» – родня, дворня, ключницы, приживалки – дуют, заговаривают, поят зельем с нашёптыванием, зарывают в землю записочки…. Ну, кажется, все «варианты» перепробуют!

А московские врачи, которые были практически ровесниками Фёдору Петровичу Гаазу, людьми его поколения, были на гребне величайших медицинских открытий. Вспомним несколько имён.

Матвей Мудров, из семьи вологодского священника, он учился в Московском университете, в Германии, Австрии, Франции. Это его Лев Толстой в своём романе «Война и мир» изобразил, как медицинское светило. У него была обширная богатая клиентура, но денег с бедных никогда не брал, постоянно раздавал и лекарства, и чай, и даже вино, как общеукрепляющие средства. Создал при университете анатомический театр, возглавил строительство Клинического и Медицинского институтов.

После пожара 1812 года в Москве он отдал свою чудом сохранившуюся библиотеку в общественное пользование. Матвей Мудров основал русскую терапевтическую школу. А умер врач Мудров, как истинный последователь клятвы Гиппократа – на посту, заразившись во время эпидемии холеры в Москве.

У такого Учителя не могло не быть учеников. И самый известный – Александр Иванович Овер, выходец из обрусевших тульских французов. Закончил Московскую медико-хирургическую академию, стажировался во Франции, как хирург, и слыл у привередливых москвичей прекрасным врачом-диагностом. Был инспектором больниц гражданского ведомства, камергером двора его Императорского величества, что вообще невероятно в среде врачей.

Приём у доктора Овера стоил 10-15 рублей, немаленькие по тем временам деньги.Но мало кто знал, что он провёл сотни блестящих бесплатных операций, тысячам поставил правильный диагноз, издавал выдающиеся медицинские труды, читал лекции в Московском университете, помогал бедным, положив одним от себя пансион, а другим выдавая единовременное пособие, неимущих вообще лечил бесплатно, бездомных же устраивал в богадельни.

Нельзя не упомянуть и имя Якова Васильевича Виллие, шотландца по происхождению, закончившего Эдинбургский университет. Был лейб-медиком, тайным статским советником. Высочайшие, между прочим, посты в России! Всю свою жизнь он провёл, как хирург и организатор, на русской военной службе и стал основоположником военно-медицинского дела в русской армии.

И, наконец, ещё одно имя, которое непременно стоит упомянуть. Это Николай Фёдорович Арендт, из семьи потомственных врачей российских немцев. Он остался в культурной истории России, как лейб-медик императора Николая I, и как лечащий врач умиравшего Александра Сергеевича Пушкина. Участвовал во всех того периода войнах, а в годы Отечественной войны с Наполеоном Арендт прошёл путь от полкового лекаря до главного инспектора русских войск во Франции и заслужил звание генерал-штаб-доктора всей русской армии. Обладал диагностическим талантом и провёл только в полевых условиях более 800 операций, чем вызывал искреннее восхищение французских коллег.

История медицины в России и, в частности, в Москве, при всех её внутренних противоречиях, сохранила для нас колоссальное количество примеров добросовестного, бескорыстного, а иногда и героического служения российских «немцев»( от слова «немые», не знающих русского языка) на благо их новой Родины. Врачи того времени, независимо от их национальной принадлежности и профессиональной специализации, являлись «патологическими» общественными филантропами.

Но даже в таком блестящем медицинском созвездии России не затерялась яркая звезда «святого доктора» Фёдора Петровича Гааза.

Двадцатидвухлетний Фридрих Йозеф Гааз получил лестное предложение от семьи русского посланника при венском дворе князя Репнина поехать с ними в далёкую снежную Россию в качестве домашнего врача. Репнин был доволен результатом лечения своих глаз(Гааз сделал ему довольно серьёзную операцию) и рассчитывал привезти на родину «диковинку» в лице одарённого молодого врача-офтальмолога. Глазные болезни практически не лечили в России. Первая глазная клиника, построенная князем Голицыным, впоследствии ставшего другом Гааза, была оборудована по последнему слову того времени и рассчитана всего… на 8 коек! Так что врачи были нужны!

Блестящие дарования уроженца маленького городка Бад-Мюнстерайфеля близ Кёльна, были усовершенствованы в университетах Йены,Геттингена, Вены. Фридрих Гааз был прекрасно образован – знал латынь, греческий. французский, медицину, философию, богословие, химию, ботанику, астрономию. Как бы мы сегодня сказали – был врачом широчайшего профиля.

И Гааз приехал в Россию. И остался в ней навсегда. С 1806 по 1853 год доктор Гааз всего несколько раз покидал Москву: когда дважды уезжал на Кавказ исследовать минеральные источники и когда добровольцем записался полковым хирургом и прошёл вместе с русской армией весь нелёгкий её победный путь до Парижа. И как бы впоследствии родные ни уговаривали Гааза вернуться на родину, в Германию, он, чистокровный немец, отлично разговаривая на русском языке, ревностный католик, не хуже православного знавший церковные молитвы, имея массу недоброжелателей, приобретённых среди российского чиновничества на всех государственных уровнях в результате своей настойчивости, честности и бескомпромиссного характера, каждый раз отвечал отказом, говоря……..

Начал свою работу Гааз как успешно практикующий врач и довольно быстро стал обеспеченным человеком, приобрёл на самой модной тогда улице – Кузнецком мосту – квартиру, потом ещё одну, затем усадьбу с сотней крепостных в Подмосковье, а к ней и суконную фабрику. По городу и к клиентам молодой высокий, одетый по немецкой моде в панталоны до колен,шёлковые чулки, башмаки с металлическими пряжками,длиннополый фрак и идеально отглаженную с кружевным жабо рубашку, с напудренным париком, собранным на чёрный бант пучком, доктор разъезжал в собственной карете с четвёркой лошадей и был всегда желанным гостем, будь то вельможный приём, Английский клуб или очередной бал великосветского московского общества.

В 1809 году любознательный Гааз, наслышавшись о чудодейственных кавказских минеральных источниках едет на Северный Кавказ. Он изучает флору Кавказа, подробно и научно её описывая. Как итог своих исследований Гааз пишет книгу, по сути, создаёт практически научный труд по минеральным источникам Пятигорья – Кисловодска, Ессентуков,Пятигорска, доказывая тем самым их действительно целебную силу. Таким образом,и Гааз внёс свою лепту в череду медицинских достижений того времени, стоя у истоков такой науки как курортология.

За подробный исследовательский труд Гааз вскоре был произведён в надворные советники с награждением - орден святого Владимира IV-й степени с той поры никогда не исчезал с его фрака и был приколот со стороны сердца.

После того, как Гааз успешно поборол одну из инфекционных глазных болезней, вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной,много сделавшей для развития русской бесплатной медицины в Москве, ему было предложено место главного врача Павловской больницы, в которой в своё время был излечен от тяжёлого недуга цесаревич Павел ( будущий ПавелI), в честь которого больница, буквально на днях отметившая свой 250-летний юбилей, и получила своё имя.

Врачебная карьера Гааза стремительно шла в гору: богат, благополучен, есть чины и положение в обществе, для души ведётся переписка с европейскими философами. Распоряжением генерал-губернатора Москвы князя Дмитрия Владимировича Голицына он назначается штадт- физиком Москвы, то есть главным врачом города. С утра до позднего вечера Фёдор Петрович ( а именно так стали называть полюбившегося москвичам доктора-немца) неутомимо разъезжает по больницам.

Вскоре на собственные средства он организует первую в Москве больницу для бесприютных ( можно сказать, прообраз нынешнего института «Скорой помощи» ). Сюда привозили подобранных на улицах пострадавших: сбитых экипажами, замёрзших, потерявших сознание от голода, беспризорных детей. Прежде всего всех кормили, ободряли, утешали и- лечили. И всех нуждающихся пристраивали: кого в богадельню, кого в приют, а кого-то и в семьи. Персонал больницы подбирался тщательно, равнодушных и недобросовестных не держали.

Летом 1826 года доктор Гааз подаёт в отставку, а в декабре приглашается на должность секретаря в «Комитет попечительства о тюрьмах», созданного по приказу Николая I, и одновременно становится главным тюремным врачом.

И здесь стоит привести цитату из замечательной книги о докторе Гаазе знаменитого русского адвоката А.Ф.Кони: «Столкнувшись со страшным миром тюрем и пересылок»в России немец Гааз « испытал сильнейшее потрясение…» И , как позже, в ХХ веке, мать Тереза, албанка по национальности, будучи благополучной директрисой созданной ею на свои средства католической школы для девочек-индусок, однажды, купив на рынке дешёвое сари, с двумя рупиями в кармане растворилась в трущобах Калькутты для действенной помощи обездоленным, так, в своё время, и доктор Фёдор Петрович Гааз, по словам Кони, «навсегда перестал жить для себя». Его душа «прозрела» и он увидел изнанку российской жизни.

Гааз стал жить при тюремных больницах и всю свою жизнь положил на то, чтобы облегчить страдания самых отвергнутых и униженных членов общества. Острые на язычок москвичи, испокон века любящие давать прозвища, тут же нарекли любимого всей Москвой Фёдора Петровича «святым доктором».

Что привело благополучного доктора-иноземца на это подвижничество? Пути господни неисповедимы. Гааз был христианином и Евангелие для него было нормой жизни. Он писал: «Счастье не в желании быть счастливым. А в том, чтобы делать счастливыми других. Для этого нужно внимать нуждам людей, заботиться о них, не бояться труда, помогая советом и делом».

С самого начала своей тюремной деятельности Гааз стал настаивать на отмене варварского арестантского железного прута, на который во время этапов буквально «нанизывали» по 8-20 арестантов. Прут был постоянно на замке.Людей соединяли как придётся: взрослых и детей вперемежку, высоких и низких ростом, больных и здоровых, убийц и шедших по ложному наговору- прут, считали, самое верное «противопобеговое устройство». Долгое время боролся «святой доктор» - и прут отменили-таки!

Тюремный доктор озаботился и кандалами, вес которых достигал иногда 16 кг. Долгими вечерами светились окна комнат Гааза – это он обдумывал, чертил, конструировал «лёгкие» кандалы, предварительно обшив их изнутри кожей, чтобы долгими этапными переходами не растереть до костей тело.

На собственные деньги Фёдор Петрович организовал кузницы для перековки в лёгкие кандалы, не дожидаясь утверждения указа свыше, на свой страх и риск, он был единственным на всём протяжении пересыльных этапов, кто это делал.

В ведении Гааза было 5 тюрем и когда он впервые увидел мрачные сырые тюремные комнаты со сводами, где не было чистого воздуха, но были земляные или из гнилых досок полы, ниже уровня земли, с маленькими щёлками оконных рам, где не было ни отхожих мест, ни умывальных устройств, ни кроватей или нар, все – мужчины, женщины, дети - спали вповалку на полу, поскольку помещение забито до отказа. Гааз едва ли не полностью на свои деньги перестроил «Тюремный замок» - Бутырскую тюрьму. Впервые в камерах были сделаны окна, поставлен умывальник, оборудованы нары.

Гааз делал очень много: он собирал средства для выкупа крепостных детей, чтобы они могли следовать в ссылку вместе с родителями, открыл больницу для бездомных, бродяг, бывших узников тюрем, устраивал детские праздники для детей-сирот.

Казённых денег не хватало, как и пожертвований. И стали таять быстрыми темпами собственные средства: так исчезли в благотворительной дымке и карета с белыми рысаками, и квартира в Москве, за ними последовали усадьба и фабрика…

Доктор Гааз непрестанно заботился об устройстве быта заключённых в пересыльных тюрьмах Москвы.В своей неукротимой жажде спасать страждущих, Гааз не задумывался о собственном достоинстве. Он мог встать перед государем Николаем 1 на колени и просить за отмену этапа больному старику.

Он, не найдя больше аргументов в своей просьбе за опять какого-то униженного, заплакал перед генерал-губернатором Москвы князем Щербатовым и тот, потрясённый, выполнил все просьбы счастливого от этого Фёдора Петровича.

Еженедельно на Воробьёвых горах собиралась очередная партия осуждённых на каторгу, которых через Москву гнали в Сибирь. Служили молебен и – двигались в скорбный путь по Владимирке – дороге «горя и слёз». Близким разрешалось провожать их до деревни перед Балашихой. И название-то деревня получила «народное»и горькое - Горенки. И каждую неделю, год за годом, «Святой доктор» Гааз пешком провожал «несчастных». А на прощание одаривал их конфетами и апельсинами.

« Ну, что Вы этим голодным людям конфету суёте! – возмутилась одна дама. – Вы им лучше кусок хлеба дайте.

Председатель Петербургского тюремного комитета Лебедев в 70-х годах ХIХ века,изучив историю жизни Гааза, сказал:

« Гааз, в двадцать четыре года своей деятельности на посту тюремного врача, успел сделать переворот в нашем тюремном деле. Найдя тюрьмы наши в Москве в состоянии вертепов разврата и уничижения человечества, Гааз не только бросил на эту почву первые семена преобразований. Но успел довести до конца некоторые из своих начинаний, и сделал один, не имея никакой власти, кроме силы убеждения, более, чем после него все комитеты и лица, власть имевшие».

Так что же оставил после себя Фёдор Петрович Гааз, которого Папа Бенедикт XVI назвал человеком, «излучающим свет»?

Гааз добился, чтобы всех каторжан, проходящих через московские пересыльные тюрьмы, перековывали в его, «гаазовские», кандалы, снабжённые кожаной обшивкой, что позволило избежать массового обморожения рук кандальников. Более того, он добился полного освобождения от кандалов слабых и калек. В результате его настойчивости, всем ссыльным перестали обривать полголовы, как было заведено. Его стараниями «канул в лету», казалось, вековечный «железный прут».

Борьбу за это Гааз вёл до конца своей жизни. Его терпели, по словам одного сановника, «как неизбежное зло, противостоять которому также безуспешно, как и скучно». Над ним смеялись, травили, издевались, писали бесконечные доносы. Он терпел и делал своё величайшее Дело – спасал униженных и бесправных. По сути, «святой доктор» стал первым российским правозащитником.

Что может сделать один против среды? «Один в поле не воин» говорит народная мудрость. «Нет! И один в поле воин!» - утверждает всей своей Личностью Фёдор Петрович Гааз.

«Вокруг него, в память него соберутся другие, и если он воевал за правду, то сбудутся слова апостола: «Всё минется, одна правда останется» - писал в своей книге А.Ф.Кони. Вот и мы сегодня собрались почтить память Человека с большой буквы.

До самого конца двери двух комнат Гааза, где он жил в последние годы со слугой, оставшемуся верным до последних его дней, были открыты всем страждущим, кого он мог ещё успеть утешить, сказать доброе слово, чем-то поддержать. «У Гааза нет отказа», говорили в народе. И разве мог он поступить по-иному в свою последнюю минуту?

В его жилище ничего не говорило о былом великолепии – только два стареньких телескопа, которые позволяли ему в минуты душевного отдыха быть рядом с любимой астрономией. Хоронили «народного доктора» за казённый счёт.

Доктор Гааз чрезвычайно тепло отзывался о людях, среди которых он прожил 47 лет, то есть всю жизнь: «В российском народе есть пред всеми другими качествами блистательная добродетель милосердия, готовность и привычка с радостью помогать ближнему во всём, в чём тот нуждается». И благодарная Россия в лице двадцатитысячного прощального кортежа москвичей на руках пронесла гроб с телом «святого доктора» к воротам Введенского, бывшего Немецкого, кладбища от дверей последнего его пристанища - Полицейской больницы в Малом Казённом переулке. Как никогда были воплощены в реальности слова «святого доктора» о том, что «каждый христианин есть брат всем людям». Фёдора Петровича провожали в небесную обитель , как самого близкого человека.

Многотысячная толпа испугала московские полицейские власти и была выделена сотня казаков – на случай всяких беспорядков. Но увиденные всеобщее горе и неподдельные слёзы растворили казаков в толпе провожающих.

Могила Фёдора Петровича Гааза сохранилась до наших дней. Она в любое время года – в цветах. За небольшой оградкой, к которой прикованы знаменитые «гаазовские», сделанные руками арестантов, «лёгкие» кандалы, огромный камень, увенчанный крестом. На нём - золотыми буквами на все времена сияют бессмертные слова, оставленные нам в наследство великим филантропом и гуманистом: «Спешите делать добро».

Бог весть, чем руководствуется История, когда своевольно распоряжается посмертной славой, канонизируя одних и предавая забвению других. Нам не дано понять. Но это и неважно! Главное – наша память, наши традиции, наши великие имена, забывать которые мы не имеем права. Имя Фёдора Петровича Гааза – в этом всенародно памятном ряду.

София Савёлова, директор НП «Союз молодёжных инициатив

«МИР-ДЕТЯМ»Ю руководитель Актива «Просветительство» МДОО, руководитель

волонтёрской «Школы юных экскурсоводов»

Автор

Editor
Редакция

Комментарии

comments powered by Disqus

Комментарии ВКонтакте