Политика

Editor

Кесарю – кесарево

Вопрос о соотношении государства и религии в современном обществе в последние годы настолько актуальным, насколько и не простым, требующим аккуратного филигранного подхода. До недавнего времени на государственном уровне об этой теме предпочитали не говорить напрямую, используя только самые общие обтекаемые формулировки. Лед тронулся, когда 29 июня на Всероссийской научно-богословской конференции «Наследие преподобного Серафима Саровского и судьбы России» Представитель Президента России в Приволжском федеральном округе Александр Коновалов

выступил с докладом «Роль традиционных конфессий в построении современного гражданского общества в России»

Способность религии традиционных российских конфессий как таковой и деятельности религиозных объединений в частности благотворно влиять на социально-экономические и общественно-политические процессы в современной России сегодня в целом не вызывает сомнений. В частности, наиболее востребованное и исторически преобладающее в России православное христианство греческого обряда, выступая в качестве носителя консервативной традиции в наилучшем ее понимании и хранителя российского исторического и нравственного наследия, объединяет современных россиян как между собой, так и с их далекими предками и не менее далекими потомками; выступает реальным фактором сплочения страны, мобилизации ее граждан на достойное, конструктивное, законопослушное поведение.

Однако что касается формата присутствия религиозных организаций в общесоциальной сфере, степени и методик их влияния на общественные процессы, то в этой части до полной ясности весьма далеко. Сегодня, когда Русская Православная Церковь возвратилась в число наиболее авторитетных и общепризнанных общественных институтов, многие варианты сотрудничества Церкви и светской власти приобрели, как кажется, в значительной степени поверхностный и формальный, а подчас вообще неоправданный характер.

Прежде, чем предпринять попытку формулировки некоторых выводов на этот счет, постараемся обратиться к показательному, как нам кажется, опыту христианских церквей, имеющих за плечами многовековой опыт активного присутствия в общественной сфере – Католической и Протестантской. Не секрет, что римо-католическое учение испокон веков отличалось практичностью и прагматизмом, стремлением урегулировать максимально широкий круг общественных отношений. Безусловно, прагматизм и казуистичность социальной доктрины католицизма неправильно рассматривать исключительно в негативном аспекте. Подробность проникновения нравственного богословия в самые разнообразные сферы экономической и общественной деятельности, невзирая на ее постоянное усложнение и постоянный же рост в лучшем случае – безразличия, а в худшем - агрессии мира по отношению к попыткам такого проникновения, конечно, были призваны способствовать повышению уровня социальной справедливости и облегчению положения страждущих и, с учетом многовекового авторитета и влияния христианства, не могли не повлиять позитивно на политику светских властей и корпораций.

В то же время в некоторых оттенках католическая методология, как представляется, могла способствовать серьезнейшим системным искажениям христианского мышления и его реализации в общественной сфере. Так, весьма небезопасными в исторической перспективе выглядят обозначенные Римом на определенном этапе приоритеты: развития сети общественных организаций и формирования надгосударственного авторитета. По следам панегирика в адрес профсоюзного движения в энциклике «Rerum novarum» в программе Иоанна XXIII вновь актуализируется тезис о необходимости распространения широкой сети подлинно автономных общественных организаций в качестве альтернативы приводящему к социализации общества чрезмерному вмешательству государства во все сферы общественной жизни. Например, важнейшее заявление сделано в 1963 года в энциклике «Pacem in Terris»: Рим убежденно выступает в пользу существования «власти во всемирном масштабе, обладающей действенными средствами для движения к общему благу».

В дальнейшем идеи международного надгосударственного содружества, пронизанного братским духом и обще­христианской культурой, звучат в выступлениях понтификов все более системно. Историческая подоплека указанных тенденций в развитии социальной политики Рима выглядит вполне очевидной: ностальгия по «славному Средневековью» должна предрасполагать понтификов к конституировавшим ту эпоху институтам – корпоративной (цеховой) системе структурирования общества и экстерриториаль­ному господству Римского престола, который и являл собою тогда «обладающую действенными средствами власть во всемирном масштабе». Идея общественного плюрализма, структурирования общества в промежуточных корпорациях сословного и профессионального характера изначально нашла свое выражение в учении Фомы Аквинского. Однако попытка механического перенесения средневековых политических технологий в новейшую историю должна была сыграть и, как представляется, сыграла злую роль для мировой цивилизации.

Как и в случае с отстаиванием социальных прав и свобод, католическая доктрина не прокладывала дорогу, а восприняла уже сформировавшийся в западном обществе тренд, который и без поддержки Рима продолжал бы развиваться, однако с такой поддержкой, безусловно, развился быстрее и масштабнее. Широкое распространение некоммерческих общественных организаций, усвоивших высокую степень автономности и независимости не только от государства, а от каких-либо здравых и конструктивных институтов, действительно происходило на Западе, однако в рамках их деятельности часто стали опосредоваться не столько идеи общественной справедливости, сколько пресловутый индивидуализм и потребительский подход к жизни, а сам способ позиционирования этих организаций существенно отличался от средневековых образцов.

Если освященные томизмом институты сословной социальной инфраструктуры обеспечивали консолидацию вертикально интегрированного социума, то, начиная с Нового времени и в особенности в ХХ столетии, деятельность многопрофильных общественных корпораций стала опосредовать процесс размывания вертикальных структур, имеющих целью приближения индивида к Богу, и формирования горизонтально интегрированного, сплачиваемого коммерческими интересами и нью-эйджевской неоязыческой антихристианской идеологией сетевого общества. Что же касается необходимости установления авторитетной и эффективной надгосударственной власти, то вместо обессилевших и фактически недееспособных международных организаций такую власть в наше время приобрели транснациональные олигархические корпорации, действующие в системе однополярного мира. Таким образом, Рим предложил небесспорные политические инициативы, способные наряду с позитивным эффектом активно способствовать дальнейшей секуляризации общества, выразившейся в абсолютизации гражданских свобод, гипертрофированной автономности гражданского общества с одной стороны и, в качестве закономерного в отличие от ожидавшегося результата следствия, – тотальном давлении государства на жизнь индивида в важнейших сферах.

Основным и глубоко трагичным итогом многоаспектной, тщательно продуманной и великолепно организованной политики католицизма в социальной сфере стала ее неспособность решить проблему секуляризации западного общества и остановить утрату им христианских идеалов. Отличительные особенности католического нравственного богословия – системность, казуистичность, акцент на активной практической деятельности, рассчитанной на конкретный результат, готовность применять меры настойчивого убеждения, а иногда и принуждения, гибкость и концептуальная предрасположенность к компромиссам с реальной ситуацией, все эти великолепно отточенные инструменты католической политики на выходе предложили механистичную, отчасти популистскую и отчасти утопичную идеологию и оказались не в силах противостоять атомизации западного общества и умиранию западной цивилизации. В результате Католическая Церковь не только постоянно работала «вторым номером» по отношению к мировым общественным секулярным тенденциям, но и была вынуждена во многом фактически идти у них на поводу, принимая как данность новеллы гражданского общества. Готовность Римского престола к вынужденному компромиссу с господствующим секулярным мнением наилучшим образом прослеживается на примере истории отношения понтификата к проблеме «прав человека».

Начав с системной критики основополагающих либеральных ценностей (в частности, в энциклике 1888 года «Libertas praestantissimum»), после II Мировой войны католическая церковь эволюционировала в этом отношении существенным образом. В энциклике «Pacem in Terris» 1963 года римо-католической пастве предложен подлинный панегирик человеческой личности; понимание и признание человека главнейшей ценностью названо основанием любого упорядоченного и созидающего общества. Права человека уже не отвергаются безоговорочно и даже признаются происходящими от естественного закона. Иоанн-Павел II использует термин «права человека», уже не оправдывая их восхождением к «естественному закону», а замещая ими «естественный закон»; идея прав человека становится центральным элементом его социального учения; именно их максимально возможное осуществление выступает отныне в качестве форпоста общего блага как давно провозглашенной католичеством цели государства. Антропологическое учение Рима приобретает практическую и очевидно политизированную направленность, сегодня Римо-католическая Церковь являет собой, по сути, транснациональную правозащитную мега-организацию.

Еще большей практической ориентированностью изначально отличалось протестантское вероисповедание. Свою кульминацию процесс прагматизации христианского вероучения обрел в этическом учении Жана Кальвина и его ветвях – в первую очередь в английском и американском пуританстве. Практическая деятельность человека стала, по сути, одним из базовых элементов сотериологической концепции протестантизма. В первой четверти ХХ в основным направлением протестантской социальной мысли становится либеральной протестантство (Гарнак, Герман). Не будет преувеличением характеристика этой тенденции в качестве «встраивания» христианского учения в систему современных социальных философий, сопровождавшегося его частичной, а иногда и полной десакрализацией (например, учение Бультмана о «демифологизации» Священного Писания). В американском протестантизме тенденция к обмирщению христианского вероучения, его активной адаптации к основным социальным проблемам современности, развивалась особенно интенсивно.

Примерами проявления этой тенденции может быть названа деятельность Рейнхольда и Ричарда Нибуров. После II Мировой войны социальная направленность протестантизма в США становится особенно очевидной; протестантские организации становятся активными участниками борьбы за расовое равноправие и феминистского движения. В обоих случаях общегуманные ценности достигались за счет отказа не только от традиции христианства (что, в частности, проявилось в признании женского священства), но и от фундаментальных положений Евангелия, что приводило к неоязычеству «черного» христианства и фактическому самообожествлению некоторых его лидеров. Тенденцию к социализации христианского учения в протестантизме ХХ века следует считать основной и наиболее активно развивавшейся. Во второй половине столетия социальное учение протестантского христианства, как и в католичестве, все более воспринимало давно уже ставшие достоянием и атрибутом секулярного мира ценности и понятийные категории и все более погружалось в общегуманистическое антропоцентричное социальное морализаторство.

Таким образом, на примере социальных концепций римо-католичества и протестантизма (насколько возможно говорить о единой концепции последнего) мы можем наблюдать, что попытки чрезмерно казуистичного присутствия Церкви в социальной сфере часто ведут к результатам, прямо противоположным желаемым, более того – сопровождаются размыванием самой Церкви как высокоспецифичного института и даже утратой ею отдельных элементов основополагающих догматов вероучения. Западные христианские церкви сегодня, по сути,действуют по классическим схемам сетевого маркетинга, пытаясь за счет популистских трендов своего развития (читай: агрессивной демпинговой ценовой политики) завоевать популярность в недружелюбной или безразличной среде и сохранить таким образом некое подобие заметного положения в обществе (осуществить последующую локализацию на занятом сегменте рынка).

Следует признать, что Россия до недавнего времени (в том числе в тот исторический период, когда взаимодействие религии и государства было здесь наиболее тесным и нормативно закрепленным) была лишена подобных детально проработанных профессиональными социологами программ участия Церкви в общегражданской сфере. Однако широкое распространение в народе подлинно православного благочестия обеспечивало важные социальные процессы: например, в начале ХХ века в России стремительно развивавшаяся экономика безо всяких булл и энциклик Церкви в поразительно краткие сроки восприняла и осознала важность сохранения христианского, человечного отношения к личности в сфере вполне прагматичных хозяйственных отношений, что выразилось и в высоконравственной этике взаимодействия друг с другом хозяйствующих субъектов, и в активно развивавшейся системе социального обеспечения пролетариата, и в иных аспектах гуманизации законодательства и управления государством. На определенном этапе христианский гуманизм в России был насильно удален из общественной сферы и заменен поначалу достаточно свирепыми, а затем все более мимикрирующими под христианскую этику идеологемами; сама же Церковь как общественная структура была практически дистанцирована от какого-либо непосредственного влияния на социальные процессы. По-настоящему качественная, профессионально подготовленная программа участия РПЦ в жизни гражданского общества, предусматривающая, в том числе, попытки ответов на злободневные вызовы современного секулярного мира, впервые была сформулирована в 2000 г в «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви». Многие из положений данной Концепции сегодня реализуются на практике, однако многие, как следует, на наш взгляд, признать, по совокупности объективных и субъективных  причин носят программно-декларативный характер.

На практике мы можем наблюдать как сознательное дистанцирование организаций, объединений РПЦ, конкретных носителей христианского вероучения от проникновения в социальные проблемы (такая позиция имеет в качестве основы тезис о необходимости бегства от лежащего во зле мира в переживаемые нами «последние» или «холодные» времена), так и чрезмерную увлеченность отдельных представителей церковной среды общественно-полезной деятельностью в виде строительной, производственной, торговой активности, а порой и бизнеса, весьма слабо ассоциированного с собственно христианским вероисповеданием. Примеры первого рода во многом обусловливают проигрыш (носящий, хотелось бы надеяться, временный характер) традиционного для России православного христианства в его миссионерской эффективности инославным (в основном, протестантским) религиозным объединениям и, что особенно небезопасно, сектантским организациям, активно и агрессивно позиционирующим себя именно в сегменте социальной помощи находящимся в затруднительной ситуации людям, практикующим дружелюбное и психологически комфортное обращение к адресатам проповеди (не всегда, впрочем искреннее и глубокое), акцент на их релаксацию и утешение. Более редкие примеры второго рода также не всегда полезны для общества, предоставляя повод для упреков Церкви в коммерциализации и формально-бюрократическом отношении к пастве (такие упреки исходят, кстати, не только из секулярной, но и из церковной среды), растворяя отдельные фрагменты церковной организации в мирской суете, лишая представителей Церкви сакрального ореола.

В связи с изложенным возникает вопрос о том, как же определить оптимальный объем присутствия Церкви в бытии гражданского общества в его социальном аспекте, с тем, чтобы снабдить общественно-полезную деятельность человека концептуальной составляющей (а в чем-то и основой), но и не допустить превращения церковных организаций в разновидность правозащитных и quasi-профсоюзных, что, можно быть уверенными, не пойдет на благо ни самой Церкви, ни обществу. Полагаем, что к правильному ответу на этот вопрос способно обращение к проверенному тезису о том, что каждый должен заниматься своим делом, воздавая при этом богово – Богу, а кесарю – кесарево.

Это отнюдь не означает, что Русская Православная Церковь призвана уйти из социальной сферы, по сути, еще не приблизившись к оправданно масштабному в ней присутствию. Однако непременным условием эффективности и корректности ее участия в социальных проектах должно стать, на наш взгляд, четкое разделение компетенции и «сфер влияния» основных церковных институтов в различных формах социальной активности, а также их интеграция – опять-таки, оправданная и корректная, - в регулируемый общегражданским законодательством социальный процесс.

Представляется, что присутствие Церкви в общегражданском сегменте должно быть рассредоточено на трех уровнях церковной иерархии, модифицируя методологию социальной деятельности на каждом из них и в какой-то степени воспроизводя триединство эмпирического, рационального и мистического познания.

На уровне, соответствующем эмпирическому, в наибольшей степени погруженном в реальность гражданского общества, его социальные проблемы и нужды, должны в основном оперировать приходские и миссионерские организации, православные издательства, СМИ и Интернет-ресурсы, а также, что нам представляется особенно важным – широкий круг общественных организаций, аффилированных традиционным российским конфессиям, но действующим строго в рамках секулярного общегражданского поля. Деятельность последних призвана опосредоваться разработкой и реализацией на основе корректной конкуренции с иными элементами гражданского общества (например, конкуренции за правительственные гранты) социально значимых проектов, реально оптимизирующих социальную среду и помогающих различным категориям россиян решать или минимизировать жизненные проблемы. На уровне более высоком, в основном представленном настоятелями приходов, монастырями и учебными заведениями Церковь должна уже в меньшей степени позиционировать себя в качестве социального партнера, сосредотачиваясь на организации богослужебной практики; хранении и адекватным применении церковного Устава, подготовке кадров как для богословско-пастырского, так и для социального служения. Основная социальная миссия Церкви на этом уровне – всемерное улучшение духовнической практики, которая сегодня в России серьезно «хромает». Наконец, на наивысшем уровне – уровне епископата, уединенных монастырей, старчества – Церковь призвана сосредоточиться на хранении и поновлении своего Предания, не допуская распыления собственной идеологии, участвуя в социальной деятельности только через концептуальное руководство процессом на нижестоящих уровнях и своевременное высказывание своей позиции в публичной сфере по наиболее важным общественным вопросам (примером несвоевременности такого позиционирования может служить пассивность отдельных архипастырей по будоражившим общество вопросам принятия ИНН, паспортов нового образца, участия в переписи населения и т.п.).

Авторитет Церкви в области вероучения in definitio не нуждается в каких-либо доказательствах и апробации; социальная же ее деятельность вправе претендовать на эксклюзивное и льготное положение только на основе демонстрации реальной дееспособности и эффективности инициируемых и реализуемых Церковью проектов. Стабильное и авторитетное положение Церкви в современном российском обществе должно происходить не из накапливания суммы эксклюзивных практик «добрых отношений» церковных организаций с симпатизирующими им людьми, наделенными компетенцией принятия управленческих решений либо праведно или неправедно нажитым капиталом, а из системной пропаганды и демонстрации Церковью жизненной силы своего учения в современных условиях. Признаком адекватности положения Церкви в социальной сфере способно послужить действенное недекларативное законодательство о религиозных объединениях, а весьма желательным его условием – надлежащее исполнение государством своих обязательств перед гражданским обществом в части восстановления и поддержания в порядке памятников истории и культуры, обеспечения доступа граждан к культурному и духовному наследию России, создания необходимых условий для вовлечения религиозных организаций традиционных российских конфессий в посильное им несение бремени социальных функций.

В завершение скажем, что приближение к предлагаемой модели призвано носить не революционный, а эволюционный характер, не претендуя на одномоментное изменение существующих в РПЦ практик, но и не оставляя главной своей задачи – предотвратить кризисные явления в религиозной среде, позволить Церкви всегда оставаться надежным, мудрым и эффективным соработником государства.

 Русский Проект

Автор

Editor
Редакция

Комментарии

comments powered by Disqus

Комментарии ВКонтакте