Политика

Editor

Религиозные правые после Трампа: программа духовного возрождения

Я вырос в Библейском поясе Америки, но также я один из выживших в Библейском поясе. Я вырос в экосистеме Евангельского христианства с примесью католицизма, принятого в моей семье и под влиянием большинства населения моего города. Я заучивал стихи из Библии во время соревнований «по владению мечем» - распространенного среди Евангеликов варианта состязаний на знание орфографии, с той разницей, что дети соревнуются в том, кто сможет найти, скажем, стих Аввакума 3:3 быстрее всех. Когда я засыпал ночью, в моей голове звучали гимны и хвалебные хоралы, а также положенные на музыку стихи из Библии. Тем не менее, в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет я испытал глубокий духовный кризис, корни которого, по крайней мере, частично, уходили в вопросы, связанные с политикой.

Культурное христианство вокруг меня казалось все более и более искусственным, циничным и даже склонным к насилию. Я видел христиан, которые проповедовали против невежества, используя резкие эпитеты с расистским окрасом. Я видел культурное христианство в исполненных словами об адском огне и пылающей сере проповедях о сексуальной безнравственности и культурном упадке. И все же, в церкви, один из наиболее щедрых даятелей состоял во внебрачной связи, о которой знали все в поселке, но при этом во время «особого музыкального служения» в соседней церкви он пел: «Если бы не Тот Маяк, куда припыл бы челн?»

Я видел культурное христианство, когда проповедники, собиравшие толпы в локальном масштабе или по телевидению, говорили невероятные и просто глупые вещи, чтобы разогреть публику и привлечь внимание мира, утверждая, что они знают, почему Бог послал ураган и террористические атаки, или провозглашая, что отцы-основатели, один из которых вероятно спал со своими рабынями и буквально разрезал на части Новый Завет, были ортодоксальными Евангельскими христианами, которые, как и мы, поддерживали традиционные семейные ценности.

Я видел, как культурное христианство отсекало себя от глубокого Библейского богословия и очаровывалось книгами, аудиокассетами и сборниками проповедей, увязывающими текущие события с Библейскими пророчествами – сканеры в супермаркете в роли знака зверя, Гог и Магог, представляющие Советский Союз, или, позже, Саддам Хусейн, Аль-каеда или Исламское государство в качестве  прямого исполнения пророчеств Библии. Когда эти пророчества не сбывались, такие учителя никогда не отступали с о стыдом. Они провозглашали новое слово от Бога и продавали больше своей продукции, будь то книги или наборы первой необходимости, чтобы пережить повсеместное отключение электроэнергии в 2000-м году, которое четко предвещено в Библии.

А затем были еще путеводители для избирателей. Группа правохристианских активистов из Вашингтона развесила их в вестибюле нашей церкви, подчеркивая христианские позиции по тем или иным вопросам. Даже будучи подростком, я с легкостью замечал, что они были идентичны (так совпало) темам выступлений в Республиканском национальном комитете. По многим вопросам христианскую позицию можно было понять — аборты нерожденных детей, например, и нужда в крепких семьях. Но откуда взялась «христианская» позиция об ограничениях на баллотирование в Конгресс, бюджетных поправках, и вето по одному из пунктов? Почему там не было ни единого слова о расовой справедливости и единстве для тех, кто вырос в тени Джима Кроу?

Меня не покидало возрастающее циничное чувство – экзистенциальная угроза моему восприятию себя и всего мира – что христианство было просто самоцелью. Моя вера была средством поддержать добродетели Юга, мобилизовать избирателей для наших политических союзников, продвигать продукцию для легковерной аудитории. Я был готов убежать – и я так и сделал. Но я не сбежал так, как многие, через черный ход Церкви – в атеизм. Я нашел платяной шкаф в дальней комнате, который привел меня из Библейского пояса туда, откуда я начал – ко Льву из колена Иуды.

Я прочитал Лев, колдунья и платяной шкаф и ее продолжения еще ребенком, и нашел там кое-что существенное. Как знали прочие «инклинги», книги о Нарнии не были серьезной литературой или тщательно проработанным мифом, наподобие Средиземья. Мой опыт был сродни опыту писателя-фантаста Нила Гэймана: «В книгах о Нарнии для меня сверхъестественно то, что они казались очень правдоподобными», как будто они «представляли собой подлинный отчет с места событий». И когда, посреди своего духовного кризиса, я увидел имя Клайва Льюиса на корешке книги под заголовком Просто христианство, я решил дать ему шанс – и он спас мою жизнь. Просто Христианство – это не Град Божий, Сумма теологии или Наставления в христианской вере. Оно и не должно быть таким. Все, что мне было нужно, чтобы этот выпивающий, курящий, вероятно, танцующий и играющий в карты человек с другого континента сказал мне правду, указал мне на широкую, шумную Церковь, которая относилась к серьезным вопросам серьезно, и историю которой можно было проследить вплоть до пустой могилы на Ближнем Востоке.

Большинство сохранившихся верований были проверены, испытаны сомнениями и подвергались соблазнам. Но для меня вопрос состоял в том, был ли я возлюбленным сыном или же сиротой в масштабе вселенной. Мне кажется, что мой духовный кризис подобен гораздо большему, который угрожает охватить всех религиозных консерваторов Америки. Христиане-правые – прослеживаем ли мы их до споров о школьной молитве в 1960-ых или разногласий по поводу расовой сегрегации в университетах в 1970-ых, или же до дела Роу против Уэйда и сексуальной революции – всегда были многогранной коалицией. В конце концов, Джерри Фалуэлл воспринял язык Пола Вейриха о «моральном большинстве», потому что движение охватило не только утвержденных в вере протестантов, но также и многих традиционных католиков, святых последних дней и ортодоксальных иудеев. Но в то время как движение различным образом получало подпитку из таких источников, как богословие тела Иоанна-Павла II и Обнаженное публичное пространство Джона Нойхауса, предпринимательская энергия почти всегда исходила из Евангельского протестантизма. По этой и другим причинам, американских Евангеликов часто смешивают с правым сегментом христианства в психологическом отношении, институционально, и в вопросах репутации, в то время как католических епископов, апостолов мормонизма и ортодоксальных раввинов – значительно меньше.

Судьба религиозного консерватизма важна, тем не менее, важна не сама по себе. Росс Доутат вполне прав, говоря, что Америка – и правые, и левые – нуждается в сильном религиозном консервативном движении. Религиозно настроенные правые, в своих лучших проявлениях, представляют собой образец гражданской активности и гражданского общества, которого Джеймс Мэдисон и Александр Гамильтон хотели для этой страны. В своих лучших проявлениях, религиозно настроенные правые напоминают всем нам, что есть реалии, более важные, чем политический или экономический успех, что мы – народ под Богом, те, кто могут быть взвешены и найдены очень легкими. В своих лучших проявлениях, религиозно настроенные правые обращали внимание на угнетаемое меньшинство, которое легко становится незаметным для власть предержащих: на нерожденных детей. Доутат правильно замечает, что без религиозно ориентированных правых в той или иной форме, освободившееся место может быть слишком легко заполнено этно-национализмом европейского типа или ницшеанским социальным дарвинизмом. Религиозно ориентированные правые, в некоторой форме, оказываются спасением. Но как, и в какой форме? И этот вопрос, конечно же, приводит нас к президентским выборам 2016 года.

Глядя, как контр-культурные хиппи и антивоенные активисты прибыли на Национальную конвенцию Демократической партии в 1972 году, чтобы номинировать Джорджа Макговерна (не среди протестующих, но как должным образом избранные делегаты) Тип О’Нилл был озадачен. Он знал, что, несмотря на все разговоры об Эре Водолея, это не приведет к формированию победной коалиции, и не приведет еще долгое время, если вообще когда-либо приведет. Ирландец-католик, партийный босс старой школы и один из тактиков «Нового курса», удачно сказал, что Демократическая партия была захвачена «участниками мюзикла «Волосы». Мы можем разделять чувства Типа О’Нила теперь, когда Республиканская партия, условно говоря, захвачена участниками шоу «Стажер».

Партии достаточно эластичны, и не бывает постоянных победителей и почти никогда – постоянно проигрывающих. Экономический консерватизм то и дело выживает после подъема протекционизма или нативизма, потому что основная ценность экономического консерватизма – это процветание, а люди подстраиваются под то, что работает. Консерватизм внешней политики может устоять под ударами внезапно появившегося подхода «Америка – прежде всего». Для религиозного консерватизма, тем не менее, последствия 2016 года будут иными. Причина существования религиозного консерватизма – в конце концов, в морали и семейных ценностях.

Для некоторых, рана, полученная в 2016-м легко исцелима. Я понимаю тех Евангеликов или католиков, которые, глядя на нынешние выборы, полагают, что они должны выбрать меньшее из двух зол, признавая моральную катастрофу в случае с обоими из двух основных кандидатов, и которые надеются и молятся о лучшем из далеко не идеальных президентов. К сожалению, не таким был подход некоторых представителей старой гвардии религиозного правого крыла политических активистов.

Развернувшийся перед нами кризис – не в том, что многие из истеблишмента религиозно ориентированных правых поддержали кандидата, но в том, что они также проигнорировали или приуменьшили некоторые из наиболее нравственно неприятных вопросов личного характера (например, проблемы пыток и военных преступлений), приняли крайне правые движения с выраженным белым этно-национализмом и антисемитизмом, наряду с серьезными вопросами сексуального унижения женщин.

Некоторые политические лидеры – главным образом Евангелики – перевели разговоры о женоненавистничестве и сексуальном насилии в разряд «сплетней» или «поведения настоящего мачо». Некоторые предположили, что их кандидат никогда и не претендовал на то, чтобы быть святым – таким образом низводя уважение к женщинам, защиту угнетаемых и сексуальную нравственность к разряду чего-то наивного и нереалистичного. Кто-то сказал, что его поддержка кандидата никогда не означала общих с ним ценностей. Другие предложили, чтобы нам нужна сильная личность (допуская даже сильную личность, не слишком обремененную моральными убеждениями), чтобы бороться с системой и спасать христиан от враждебной культуры. Некоторые видные христианские политические активисты сказали, что те, кто не смог с чистой совестью поддержать ни одного из двух основных партийных кандидатов в прошлом году, были виновны в «морализаторстве», и в том, что ставили совесть превыше страны, иногда даже помещая слова «совесть» и «свидетельство» в кавычки – риторический жест, вполне достойный заместителя министра юстиции в администрации Обамы.

И не то, чтобы мы не были готовы к вызовам, которые встали перед нами в 2016 году. Еще в дни скандалов времен администрации Клинтона, Ричард Джон Нойхаус предупреждал нас о последствиях общенационального принятия публичной потери целостности характера. Нойхаус, священник, но отнюдь не ангел, знал, что нравственно испорченные политики и лидеры всегда будут с нами, как и всегда были в прошлом. «Разница в том, что наша интеллектуальная элита, СМИ, а затем и ведущие церкви не говорили нравственно неразборчивому электорату, что те были неправы в их безразличии к вопросам целостности характера». Нойхаус знал, что новым во всем этом было не присутствие греха, но потеря ощущения стыда. «Наиболее обнадеживающая мысль – что достаточно многие американцы научились из этого опыта никогда более не вверять президентство человеку со столь безответственными привычками и сомнительным характером»,- сказал он после дела Моники Левински в 1998 году. «Но эта надежда все же не несет с собой гарантий».

Нойхаус был не одинок. Был Джерри Фалуэлл, который призвал Президента Клинтона и мэра Нью-Йорка Руди Джиулиани уйти в отставку, потому что их супружеская неверность сделала их недостойными должности и «снизила нравственную планку для политиков Америки». Нам говорили, что мы не должны ставить практические соображения – какими бы важными они не были – выше объективных моральных, трансцендентных стандартов. «Я не голосую, думая о своем бумажнике», - учили нас говорить: «Я голосую, опираясь на ценности». Все же много публичных людей из правого религиозного крыла сейчас говорят Евангеликам (включая женщин-Евангеликов, которые всю жизнь учили девочек-христианок и молодых женщин сопротивляться тому, чтобы сексуализация определяет их личность и ценность в развращенной культуре; включая мужчин-Евангеликов, которых научили на собраниях «Хранителей обещания», что расовое примирение – это моральный императив) что им нужно «вырасти из коротких штанишек». Они даже клеймят тех, кто не готов соглашаться с нормализацией порока «тайными либералами». Люди, которые просили нас избегать морального релятивизма, теперь говорят нам, что мы должны основывать свой выбор не на объективных стандартах, но на альтернативах, как будто выборы превышают принципы морали.

Стратегия работает. Опросы общественного мнения показывают, что белые Евангельские христиане теперь считают вопросы личного характера не слишком важными для общественного лидера. В 1990-ых Глория Стайнем сказала, что феминистки должны принять немного распутства от Билла Клинтона, потому что он поддерживает легализацию абортов. Религиозные консерваторы справедливо заметили, что это вскрыло моральное лицемерие феминистского движения, которое яростно выступало против сексуальных домогательств и злоупотребления властью в офисах, пока это не стало политически неудобным. Теперь, консервативный комментатор говорит, что она не возражает, если Республиканский кандидат будет совершать аборты в Овальном кабинете, пока он проводит жесткую линию в отношении иммигрантов.

Некоторые предложили, что дабы сохранить суть Америки неповрежденный, мы должны, как полицейский из Арканзаса в 1980-ых, справляться с последствиями аппетитов наших лидеров, попутно ободряя всех «вернуться к реальности» и «двигаться дальше». Райнхольд Нибур, большой сторонник «христианского реализма», был прав, когда написал: «Ужасная ересь – предложить, что, раз мир греховен, мы имеем право считать маккиавелианскую политику или дарвинистскую социологию нормальной для христиан».

Вопрос морального авторитета вполне реален, но потеря морального авторитета – это не самая болезненная рана 2016 года. Некоторые христианские лидеры и СМИ объявляют того, кто сам описал себя как нераскаянного человека, «младенцем во Христе» или представителем «христианских и семейных ценностей». Говоря это, мы оставляем далеко позади рассуждения о том, кто из кандидатов является меньшим из двух зол, или о будущем Верховного Суда, или даже, должны ли мы поддержать кандидатов, о поддержке которых мы никогда не могли и помыслить прежде. Вместо того чтобы поставить на первое место богословский вопрос –рассматривая мир, как наше миссионерское поле – вопрос о том, что означает Евангелие, и что это означает быть спасенным или потерянным.

В двадцатом столетии один из лидеров фундаментализма определил «компромиссное Евангельское христианство» как «фундаменталиста, который говорит либералу: я назову тебя христианином, если ты назовешь меня образованным». Сейчас у нас, кажется, появились Евангелики, которые готовы сказать политикам: «Я назову вас христианами, если вы просто позовете меня». Гарри Виллс, резкий и подчас язвительный критик тех из нас, кто является религиозным консерватором, как-то сказал, что проблема политической активности Евангельских христиан в том, что она недостаточно Евангельская. «Проблема Евангельского христианства»,- сказал Виллс: «не в том (или не сколько в том), что оно вторгается в политику, но в том, что оно так неосмотрительно пренебрегает собственными источниками мудрости». Он предупредил: «Оно не может предложить того, чем больше само не обладает». Когда Виллс писал эти слова, они могли соответствовать или не соответствовать действительности, но кто может проигнорировать тот факт, что сегодня его слова звучат вполне правдоподобно?

Тенденции 2016 года показали, подобно Wikileaks, существующие ранее напряженные отношения в религиозно-консервативных кругах, особенно в его Евангельско-протестантском крыле. Если мы определяем религиозных правых в широком смысле – как ортодоксальных религиозных людей, которые придерживаются правых консервативных взглядов на жизнь, определение брака, благость традиции, и свободу вероисповедания и практики веры, тогда правые – вполне живы и здоровы, несмотря на мифы о невероятно секулярной, всепрогрессирующей гегелевской силе духа. Евангельские семинарии процветают, в то время как либеральные переживают крах. Евангельские движения по основанию церквей в Северной Америке и во всем мире полны сил. И эти христиане – следующее поколение Евангеликов – не склонны к либерализму. Социолог Родни Старк прав, говоря, что эти данные показывают, как молодое поколение Евангеликов более чем их бабушки и дедушки, интересуется текущими проблемами, наподобие защиты окружающей среды, но они – такие же консерваторы, и во многих случаях даже больше, в вопросах сексуальности, определения семьи и потребности защитить нерожденных детей и их матерей от насилия.

Если мы определяем «правых» как профессиональных политических активистов, тогда, да, проблема существует. Правый религиозный истеблишмент – это одна большая Виттенбергская дверь с все более и более расплывающейся точкой, в которую нужно вбить гвоздь. Институциональная матрица движения – даже в случае победы – выглядит все более и более опустошенной, полной противоречий и воюющей с собственным будущим. Внутренние разговоры о крушении этих движений и институтов по-прежнему не звучат громко в ожидании передачи лидерства новому поколению, которое учтет новые инициативы и новые направления. Но эти внутренние обсуждения, однако, сделались общественным достоянием во время президентской кампании 2016 года и в связи со скандальной ролью религиозных правых во всем этом.

Я понимаю, почему некоторые, включая набожных консерваторов, утверждают, что они признают непригодность (с точки зрения морали и качеств характера) человека вроде Трампа для наивысшего в стране поста, но чувствуют, что они должны проголосовать за него, чтобы упредить вполне реальные опасности, исходящие от Верховного Суда, все более и более враждебного к основным религиозным свободам и конституционным ограничениям. Хотя я не соглашаюсь с моими религиозными консервативными друзьями, думающими так, это – вполне оправданный подход, заслуживающий внимания. Не они стали причиной кризиса, с которым мы столкнулись сегодня.

Пока я пишу эти слова, сами выборы, слава Богу, вскоре завершатся – но разделения, которые они вызвали, останутся. Вновь, кризис среди религиозно настроенных правых возникает не в результате неприятного выбора «меньшего из двух зол», и не в результате возражений консерваторов, что не стоит «делать зло, чтобы добиться добрых результатов». Эти дебаты – в значительной степени превосходят выборы в рамках двухпартийной системы, которую представляют два морально неустойчивых кандидата. Кризис происходит от факта, что старая гвардия из среды истеблишмента религиозных правых считает нормальным поддержку поистине ужасного кандидата - кто-то предлагает богословское объяснение, другие делают ставки и шепчутся за закрытыми дверьми. Ситуация еще более страшна, потому что, после выхода картины Доступ в Голливуд, религиозные консерваторы были единственной группой в Америке, готовой встать на защиту серьезных моральных вопросов, говоря о морали со всей серьезностью.

Проясним, не кампания 2016 года вызывала этот кризис. Он существовал и ранее. Религиозные правые оказались именно теми людьми, о которых нас предупреждали сами религиозные правые.

Понесенная потеря имеет не только политическую составляющую. В наибольшей мере под угрозой находится целостность нашего Евангельского свидетельства и нашей моральной устойчивости. Но встает также и вопрос того, думают ли религиозные консерваторы о будущем. Сенатор Линдсей Грэм сказал о Республиканской партии: «У нас не рожается достаточно сердитых белых парней, чтобы мы смогли оставаться в деле долго». Это еще более верно в случае религиозно настроенных правых. Нет более двадцатидвухлетнего Джона Хагиса. И это – не из-за либерализации. Следующее поколение Евангеликов наполняет ортодоксальные университеты и семинарии, насаживает ортодоксальные церкви с поразительной скоростью. При этом они с малой вероятностью будут интересоваться политикой. Опять же, не потому, что они либеральны, но потому что они уделяют первостепенное значение Евангелию и миссии. Евангельские лидеры, которых они читают и слушают, также часто довольно безразличны к политике. Частично это – из-за чрезмерной богословской реакции. «Миллеиналы» склоняются к твердым консервативным моральным позициям, по крайней мере, в случае с одним из аспектов сексуальной революции – разводом. Они не ведутся на идею 1970-ых, что развод может помочь в познании себя, и «дети будут в порядке». Они пережили это, и им знать лучше. Но их противодействие разводам может проявиться не только в обязательствах супружеской верности в собственных семьях, но также и в отказе жениться вообще. То же самое искушение – и в политической сфере. Будучи не в состоянии увидеть пользу политики, и то, как это может проявляется в рамках приоритетов ориентированной на Евангелие миссии, они стремятся избежать политических баталий в целом.

Импульс к аполитичности служения понятен. Те, кто действительно переживает о политике, и кто возглавляет популистские движения, показывают себя теологически пустыми, привязанными к популистскому лозунгу «Бог и народ», который выглядит одновременно идолопоклонническим и исполненным гнева для молодых христиан. Те же самые политики и популисты формируют своего рода «рэкет защиты», стремясь заклеймить как «либералами» тех христиан, которые осмеливаются говорить о вопросах наподобие расовой справедливости.

Это может измениться? Да. Но изменение должно начаться с богословского самоопределения религиозного консерватизма. В общем смысле, конечно, религиозные правые есть и должны остаться коалицией, и это означает, что мы все не сможем придерживаться широких и подходящих всем богословских идей, а попытка сформулировать их будет контропродуктивной. Тем не менее, различные компоненты религиозного консервативного движения в американской общественной жизни должны быть ясно сформулированы в соответствии с их богословскими взглядами, или же мы потеряем Евангельское крыло этой коалиции. Католики сделали это хорошо. Где было бы движение против абортов, если бы не католическая социальная мысль в предыдущих десятилетиях, когда Евангелики в значительной степени были безразличны к аборту и не были способны отыскать явный библейский текст для обоснования проблемы? Религиозный консерватизм в своем самом сильном проявлении прямо сейчас находится в гостиной принстонского профессора Роберта П. Джорджа. Он воспитывает следующее поколение, создает коалиции, ясно формулируя привлекательное и интеллектуально богатое видение – не только политическую программу. И это видение основано на том, что подарил движению католицизм: строгая философия, сложная защита человеческого достоинства, связь естественного закона и гражданского общества и американский эксперимент.

Проблемы правых с религиозным уклоном  возникают в Евангельском протестантском крыле, которое привносило предпринимательскую энергию в движение, но не те аспекты, которых ему не хватало, аспекты, которые крайне важны для Евангельской самоидентификации. Это оказалось сюрпризом для многих лидеров движения. Чарльз Колсон был политическим стратегом, что и говорить, но преобразованным тюремным служением и находившимся в постоянном и конструктивном диалоге с такими пасторами и богословами как Карл Ф. Генри, Дж.Ай. Пэкер и Джон Стотт. Это должно быть восстановлено, потому что Евангельское христианство будет полезно для мира, только если останется Евангельским.

Это начинает с обращения к авторитету Библии и к формирующей силе библейского текста. Сегодня, Библия – это именно то, что заставляет некоторых религиозных консерваторов переживать из-за Евангеликов, и наши союзники-католики и другие правы в том, что пункты повестки дня со ссылкой на библейские тексты не служат убедительными доказательствами для внешнего мира. Ричард Джон Нойхаус справедливо осудил «искушение теономией», когда мы стремимся навязать обществу библейские стандарты завета с Богом. Как баптист, я всем сердцем согласен. Нойхаус также предупреждал против необходимости переводить моральные нормы, коренящиеся в откровении в публично доступные аргументы. Опять же, в определенной степени, я согласен. Всего несколько лет назад социолог Алан Уолф сказал, что он всегда предпочтет Джонатана Эдвардса Джоэлу Остину. «Кто-то может, - сказал он – желать возвращения Джонатана Эдвардса. Но он не возвратится в ближайшее время». Но Уолф был неправ. Джонатан Эдвардс возвратился – не как гениальная личность, но, конечно же, в своем богословии. Растущие сектора американского Евангельского христианства – по своему богословию конфессиональны, связаны символами веры отцов Церкви и Реформации, равно как с объяснительной проповедью и изучением Библии.

Секуляризация Америки означает, что обращение к «традиционным семейным ценностям» не способствует возникновению точек соприкосновения  с «молчаливым большинством» американцев. Наши соседи не согласны с нами не только лишь в вопросах богословия, но также в том, что есть «ценности» в вопросах семьи и личной автономии. Это изменение проявляется также и в жизни поместной церкви. «Привлекающие» Евангельские церкви убрали подальше кресты, минимизируют обращения к Священному Писанию, и делают акцент на том, что «подсказки жизни» все еще значимы и влиятельны – но они могут существовать лишь в рамках Библейского пояса. Пастор интересует людей только в качестве тренера, когда они думают, что посещение к церкви приносит им или их детям некоторую пользу, а, значит, у пастора есть своего рода ключи к тому, как прожить хорошую жизнь.

Даже если кто-то признает, что демагогический популизм нравственно приемлем (я сам не признаю этого), другие могут сделать демагогический популизм эффективным средством в постхристианской Америке. То, что мы должны предложить, сродни ситуации аббата в романе Уолтера Миллера Гимн для Лейбовитц, который, в попытках убедить женщину не подвергать эвтаназии своего ребенка, в конечном счете, понимает, что самое значимое, что он может сказать – это: «Я, священник Божий, умоляю Вас». Когда он говорил: «священник Божий», - его голос был заглушен воем полицейской сирены, и мы узнаем: «Никогда царственность Христа не казалась ему более далекой». В век подозрительности ко всякой власти, кроме себя самого, обращение к слову, несущему в себе трансцендентную власть, может быть уже достаточно необычным и провокационным, чтобы последнее было услышано, даже если и не принято немедленно.

Посвящение Евангеликов Библии означает, конечно же, формирование совести людей в соответствии с доктринами и суждениями Священного Писания, но также и восприятие мира с пониманием своего места в библейской истории. Иисус столкнулся с искушением от дьявола не просто, противопоставляя суждение суждению, но видя, что он стоял там, прежде стоял Израиль – в пустыне перед судом Божьим. Мы должны восстановить катехизис, который соответствует всей Библии и построен вокруг центральности темы Христа распятого. Это позволяет христианам увидеть, что они – действительно «странники и пришельцы» в каждой культуре. Их верность превосходит политическое, племенное и культурное. Мы нуждаемся в общественных аргументах. Мы нуждаемся в философском убеждении. Мы нуждаемся в политической организации. Но прежде всего, наша совесть должна формироваться словом: «Так говорит Господь».

Следующее поколение религиозных консерваторов нуждается в том, чтобы Евангелики были сами посвящены Евангелию – примирению Бога и человека посредством личной веры во Христа и возрождающего действия Святого Духа. Это обязательство формирует нашу идентичность. Растущий теологический конфессионализм среди молодых Евангеликов непосредственно связан с тем фактом, что более светская американская культура не требует номинальной религиозной принадлежности, чтобы вы могли быть «нормальным» американцем. Те, кто стоит с Христом, должны ясно сформулировать, в т.ч. для самих себя, почему и как христианство имеет значение. Этот богословский, конфессиональный всплеск часто называют «Евангелиецентричным» христианством. Может ли это и должно ли это стать когда-то странным? Конечно же, подобно тому, как возрождение термина «родиться свыше» в «Движении Иисуса» 1970-х было неким чудачеством. Но, в обоих случаях, движения стремились возвратиться на более твердые основания. Религиозные правые, которое не в состоянии связать общественное действие и культурное беспокойство с богословием Евангелия и миссии, умрут, и заслуживают того, чтобы умереть.

Сконцентрированное вокруг Евангелия свидетельство характеризует самые сильные аспекты религиозного консерватизма. Где, в конце концов, сила движения против абортов посреди всех этих кризисных центров для беременных и церквей по всей стране? Евангелики посвятили себя заботе о нуждах всех аспектов жизни женщины в кризисе – от эмоциональной поддержки до обучения правильному уходу о детях и вопросам усыновления, равно как и Евангелию, которое может освободить нас от вины и стыда. В этом служении, движение против абортов не находится в состоянии войны с культурой, но видит культуру, как духовно израненное миссионерское поле. Нельзя демонизировать женщину, которую хочешь убедить не навредить своему ребенку, или убедить, что Иисус любит ее. Это применимо и к политике. Церкви, вовлеченные в этот вид практического служения, непосредственно видят силу и влияние промышленности по производству абортов, и вред, который она наносит женщинам, детям и обществу. Это – одна из причин, почему ежегодные Марши за жизнь переполнены молодыми католиками, Евангельскими христианами и прочими – теми самыми людьми, которые всего несколько лет назад говорили нам, что отвернутся от движения против абортов из-за «усталости зародыша». На местном уровне, лидеры против абортов соединяют миссию Церкви и центральность Евангелия с защитой для нерожденных детей и их матерей. Здесь мы видим социальную и политическую проблему непосредственной важности для тех, для кого Царство Божье – на первом месте.

Одно из предположений, сделанных некоторыми старшими представителями религиозных правых – в том, что Церковь сформирована достаточно хорошо в богословской сфере и просто должна быть мобилизована в политической. Это предположение неправильно, и неправильно уже довольно долгое время, поскольку мы видим пассивность Евангеликов в реакции на дело Роу против Уэйда. Проблемой не было только нежелание Евангеликов вмешиваться в политические вопросы, которые превалировали после дела Скоупса. Билл Клинтон почерпнул свой взгляд на то, что жизнь человека начинается с момента дыхания, а не с зачатия, приведший его к поддержке абортов на поздних сроках, из проповедей на Бытие консервативного пастора Южно-баптистской конвенции. Даже теперь, некоторые сторонники аборта говорят нам, что большинство их клиентов – не сторонники борьбы за аборты. Часто это- католики или протестанты, которые полагают, что они совершают серьезный грех, но ищут милости позже. Это – богословская проблема в той же мере, что и социальная. Богословское видение необходимо Евангельским христианам для формирования интуиции, которая нам понадобится, чтобы ответить на вызовы будущего –будь то этно-национализм, искусственный интеллект, или мысли о том, к чему приведут человечество клонирование и искусственное оплодотворение. Проблема не просто в дефиците «мировоззрения». Она – в недостатке привычек и наклонностей, вдохновленных Евангелием.

Структура сбора средств политических партий, и правых и левых, означает, что на передний план часто выдвигаются наиболее странные и склонные к крайностям личности. Слишком часто мир видит странность религиозных правых не в том, о чем сказано в Новом Завете – скандальность Евангелия – но в готовности говорить возмутительные вещи по телевизору. Некоторые предположили бы, что даже сама постановка вопроса по этой теме – это уже «интеллектуальный снобизм». И все же, вообразите движение за гражданские права 1960-ых во главе с Элом Шарптоном и Джеремаей Райтом, а не Мартином Лютером Кингом-младшим и Джоном Льюисом. Кинг не просто страстно обращался к своим последователям; он взывал к совести своих противников, так же как и безучастных, которые слышали все это. Но за его риторикой стоял последовательный набор идей, основанных на Библии и Декларации Независимости.

Последовательная богословская идентичность не означает раскола на сектантские группки в публичной сфере. Мы можем и должны работать с теми, с кем у нас есть глубокие теологические разногласия. Я не принимаю евангелие или Христологию святых последних дней, а они не считают, что я – член подлинной церкви. Но мы можем вполне счастливо сотрудничать там, где нет разногласий в наших наиболее глубоких верованиях, и когда Евангельская часть коалиции поддерживает ясные границы касательно значения Евангелия. Когда, однако, Евангельские протестанты рассматривают продавцов евангелия процветания в качестве лидеров христианского движения, мы объявили войну самому Евангелию. Богословие процветания, здоровья и богатства — в его жестких или мягких формах — это не очередной поток исторического Христианства. Это – старая хананейская религия изобилия, даже хуже, потому что она использует имя Бога всуе под маской апостольского Христианства.

Некоторые скажут, что такие проблемы чрезмерно преувеличены, поскольку Евангелие сильно и не может быть остановлено. Все же апостол Павел, рассуждая спокойно с философами в Афинах и с представителями власти на суде, выдавал громогласные анафемы против лжеучителей, которые пришли в галатийскую церковь под видом представителей христианской ортодоксии. Им, сказал Павел «мы ни на час не уступили и не покорились, дабы истина благовествования сохранилась у вас». (Гал.2:5). Консерватизм Павла означал сохранность Евангелия. Павел готов был противостоять Симону Петру, когда тот променял Евангелие на застольное общением из страха со стороны обрезанных, потому что его поведение «не соответствовало истине Евангельской» (Гал. 2:11–14).

Кроме того, некоторые секторы старого поколения религиозно ориентированных правых и его институциональных структур просто слишком либеральны для следующего поколения Евангеликов. Конечно, я не подразумеваю политического или культурного либерализма. Наиболее успешные из них работали на самой границе правого сегмента. Но пресвитерианский лидер Дж. Грешам Макэн предупреждал еще в 1920-ых, что христианство и либерализм – это две различных религии; и либерализм использует религию как средство достижение некоторого земного результата, будь тот результат консервативным или прогрессивным. «Христианство действительно совершит много полезного в мире», - писал Макэн. Он думал о своей роли в объединении нации и борьбе с большевизмом. «Но если мы принимаем его, лишь чтобы достигнуть этих полезных вещей – то это уже не христианство».

Рассмотрим, например, использование 2 Паралипоменон 7:14 («и смирится народ Мой, который именуется именем Моим, и будут молиться, и взыщут лица Моего, и обратятся от худых путей своих, то Я услышу с неба и прощу грехи их и исцелю землю их») многими представителями Евангельского крыла религиозных правых. Текст используется, чтобы говорить о национальном «пробуждении», определяемом в терминах обновления общественной религии и морального пробуждения. «Земля», как предполагают – это Соединенные Штаты Америки. Никто не замечает того факта, что этот стих из Ветхого Завета говорит о храме – храме, который в Новом Завете отождествляется с самим Христом и живыми камнями (его Церковью). Бог заключил свой завет со своим избранным народом, а не с американцами. Такие мысли часто считаются несущественными. Текст полезен для политических целей, поэтому так он и используется. Это – богословский либерализм. Когда христианство начинает рассматриваться в качестве политического проекта, когда евангелие используется, чтобы продвигать его светскую повестку дня, это приведет к угодничеству тем, кто считает политику первичной, и к потере тех, кто верит Евангелию.

Ностальгические обращения к тому факту, что «мы теряем нашу страну», могут сработать, только если вы определяете успех в терминах культурного, номинального христианства. Такой успех может ограничить некоторые аспекты откровенной безнравственности, но результатом может оказаться язычество, или, лучше сказать, ад. Аналогично, апокалиптический язык, который представляет каждые президентские выборы как Армагеддон – это просто еще один вид богословского либерализма. Августин написал Град Божий в контексте падения Рима, но он не пытался переориентировать Евангелие на поддержку падающего режима. Кроме того, даже на уровне прагматической политики, такие обращения выставляют религиозных консерваторов циничными, а церкви – выгоревшими. Младшее поколение Евангеликов, к сожалению, почти никогда сегодня не говорит о библейских пророчествах. Почему? Они устали от ажиотажа, поднимаемого некоторыми Евангеликами вокруг кровавой луны и рыжих телиц. Эта усталость оказывается еще большей перед лицом бесконечных увещаний «действовать теперь или потерять все». Все эти страшные пророчества о гибели Америки оказались неверными. Наше общество – падшее и развращенное, но ему присуща определенная жизненная сила, благодаря поддерживающей силе общей благодати и некоему созидательному зерну.

Богословский либерализм некоторого рода среди старых, институциональных религиозных правых также привел к моральному релятивизму в области расового примирения и справедливости. Кода движение определяется, в той или иной степени, культурой религии Библейского пояса, к этому прилагается и культура идолопоклонства. Это не только нравственно неправильно, но также и пагубно. Всего одно поколение тому назад Уолкер Перси предупреждал нас, что говорить о расе в контексте религии Юга – означает нарушить джентльменское соглашение. Перси утверждал, что религия Юга – это не христианство; это, скорее, стоицизм, связанный с понятиями чести и традиции, достоинства и родства. «Насколько удивительно чужими кажутся Югу Декалог, Заповеди блаженства, доктрина мистического Тела». Перси предупреждал, что если церковь Юга не прилагает свое богословие к первородному греху американской истории, «она рискует стать даже более, чем это есть сейчас, приятным местом для воскресных встреч консервативных бизнесменов, которое не оскорбляет никого и к которому никто не относится серьезно».

Мы все еще имеем дело с расизмом, нативизмом и антисемитизмом. Религиозные правые, если хотят быть искренне религиозными, должны работать над справедливостью и примирением, независимо от того, означает ли это упрек для наших союзников по другим вопросам. Белые христиане, в конце концов – не часть культуры большинства, и никогда не были ею, если только они не определяют свою первичную культуру как культуру Соединенных Штатов Америки. Если, вместо этого, моя идентичность в том, что я – часть глобального Тела Христа, то белые американцы среднего класса – это воистину крошечный сегмент.

Кроме того, движущая сила христианской ортодоксальной и духовной энергии сегодня не исходит белых. Если учитывать только западных европейцев и жителей Северной Америки, римско-католическая Церковь была бы сегодня размером с Объединенную Церковь Христа, разве что, с лучшими зданиями. Но еще есть африканцы и выходцы из Азии. Объединенная Методистская Церковь неистово движется в сторону ортодоксии, в значительной степени благодаря африканским методистам, которые в большей мере придерживаются сверхъестественного видения Библии, чем их американские или европейские братья. И откуда исходит евангелизационный импульс Евангельских христиан? Из иммигрантской церкви, будь то доминиканские, камбоджийские, нигерийские или иранские церкви.

Религиозный консерватизм, который серьезно относится к многонациональной природе Церкви, будет во многом отличаться от того, который мы унаследовали. Мы не будем договариваться об оптимальном размере правительства, об экономической пользе снижения налогов или о смертной казни. Черные и испаноговорящие религиозные консерваторы будут ожидать, что их белые союзники обратятся к проблемам, которые слишком часто считаются «демократическими» в их избирательных округах – вроде влияния расы подсудимого на приговор. То же самое верно и в обратном направлении. Темнокожие религиозные консерваторы должны будут поднимать на своих округах типично «республиканские» проблемы, вроде абортов и религиозной свободы. У всех нас, возможно, не будет одинаковых решений по вопросам бедности, но для всех нас вопросы бедности будут приоритетом. Мы можем не иметь согласия по вопросам иммиграционной системы, но мы все можем иметь согласие по вопросам человеческого достоинства тех же иммигрантов. И все это – к лучшему. Это усилит движение, освободив нас от того, чтобы быть очередной группой по защите собственных интересов.

Религиозный консерватизм, который рассматривает политику как нечто важное, но не самое главное, необходим даже для наших целей публичной политики. Возьмите проблему религиозной свободы. Некоторые, в светских кругах, предполагают, что акцент на религиозной свободе – это просто попытки самозащиты. Многие религиозные правые думают так же. Один пастор сказал мне, что он полностью поддерживает религиозную свободу, но жаль, что мы не можем сделать ничего «на упреждение», а не «просто защищаться». Но религиозная свобода – это не реакция, и не самозащита. Религиозная свобода отражает положительный взгляд на ограничение роли государства и доминирующей культуры, что, в свою очередь дает религиозным сообществам свободу для своей деятельности. Думать иначе – предлагает такое видение власти и влияния, при котором политическая сила более важна, чем церковная. Политическая сила важна, но хорошие культуры и хорошие законы, какими бы важными они не были сами по себе, просто удерживают в оковах бесноватого из Гадаринской страны. Развращенность человечества может быть смягчена законом, но человечество может обновиться и преобразоваться лишь чем-то трансцендентным. Этому учит не только наша религия; наша политика также учит, этому, если мы сколь-нибудь «консервативны».

Религиозная свобода дает результаты, но не исключительно политические. Евангелие освобождает совесть, которую невозможно принудить. Результат, которого мы справедливо жаждем – это общество, в котором религиозные объединения свободно могут служить и убеждать. Если мы будем честными, угроза этой свободе в той же мере исходит от разрушения церковных сообществ, особенно таких, каким некогда был Библейский пояс, в какой и из Вашингтона. Когда вера не формируется сообществом, указывает раввин Джонатан Сакс, религия становится политизированной, а политика становится религиозной. Крах здоровых, дисциплинированных конгрегаций Юга стал политическим бедствием, а не только богословским. Посмотрите, как святые последних дней отнеслись к моральным вопросам, возникшим на выборах 2016 года в отличие от Евангеликов, даже хотя не было большой разницы в том, как они голосовали. Различие между этими двумя подходами лежит, я верю, в области контраста между посвященными, активными, формирующими совесть, социально солидарными общинами мормонов не только в Юте, но по всей стране, где представлено мормонское меньшинство, и Евангельскими общинами, которые часто находятся под влиянием странных проповедников, радиопередач и телешоу, которые часто заглушают голос пастора. Христианство без видимых церквей выглядит сектантским и исполненным гнева. Христианство теряет своей Евангелиецентричный характер, говорит Мэрилин Робинсон, а любая религия теряет свою идентичность «когда ее самопровозглашенные сторонники превосходят численно ее фактических последователей».

Религиозно настроенные правые могут быть спасены, но не посредством исправления границ. Религиозные консерваторы нуждаются в здравой религии и в понимании того, что означает быть консерватором. Это будет означать отход от идеи «морального большинства» или «молчаливого большинства» в рамках нации, даже когда мы побеждаем на выборах или в суде. Мы должны будем строить совместное большинство, что часто будет проблемным. Это будет означать институции, у которых есть видение и финансовые ресурсы, долговременную работу над обновлением культуры, вместо того, чтобы поддаваться популистским порывам момента. Более того, это будет означать религиозный консерватизм, при котором Церковь считается более важной, чем государство, совесть более важной, чем культура, и тех, кто знает различие между временным и вечным. Мы будем совершать ошибки. Нам нужно будет корректировать  курс. Мы должны будем напоминать себе, что мы не исследователи, но миссионеры, что наилучший способ быть американцами – это не быть, прежде всего, американцами.

Работая над возрождением религиозно настроенных правых, в более здравом богословском контексте, мы должны всегда иметь в виду, что наши заявления и наше молчание звучит громче, чем мы думаем. Где-то есть молодой Августин с запачканными грушей руками, молодой Джон Ньютон с квитанциями на человеческий товар, молодой Клайв Льюис, приводящий доводы против существования Бога, молодой Чак Колсон, готовый метафорически бросить под колеса свою бабушку в угоду какому-то политику, безымянный пятнадцатилетний парень, задающийся вопросом о своем месте во вселенной. Важный вопрос не в том, можно ли спасти религиозных правых, но в том, найдутся ли такие люди. Важный вопрос – найдут ли религиозные правые для них слова, которые будут превыше всех земных властей, и которые все еще существуют, хоть и не благодаря им. Важный вопрос – есть ли у правых, держащихся религии, хорошие новости для мира.

 

Расселл Д. Мур

президент комиссии по этике и религиозной свободе Южной Баптистской Конвенции. Автор книги «Вперед: приобрести культуру, не потеряв Евангелия».

Перевод: Павел Валенчук для  Baznica.Info

Автор

Editor
Редакция

Комментарии

comments powered by Disqus