Диспут

Editor

Вести Сегодня: Католический кардинал Янис Пуятс: "Человек смотрит в глаза, а Бог - в сердце..."

Рождественская беседа газеты "Вести" с кардиналом Римско–католической церкви Латвии Янисом Пуятсом

Его высокопреосвященство стал священником 61 год назад. За это время на папском престоле в Ватикане сменились четыре понтифика. Кардинал ПУЯТС много раз бывал в Ватикане, он принимал у себя в Риге Папу Римского ИОАННА ПАВЛА II. А в 2005 году он в конклаве кардиналов Римско–католической церкви участвовал в выборах папы БЕНЕДИКТА XVI. Он свободно говорит на латышском, русском, польском, литовском, немецком и латинском языках. Разве мог мальчик, который в 30–е годы прошлого века был пастухом в Латгалии, представить, что так сложится его судьба?..

Вот уже два года кардинал Янис ПУЯТС находится на покое. Он служит в рижском храме Скорбящей Божией Матери и живет в доме священника при этом же храме. Когда мы подходили к президентскому дворцу в Старом городе, как обычно это бывает в начале зимы, посреди дня вдруг сгустились сумерки. И тогда из узких окон католического храма на средневековую брусчатку площади пролился электрический свет. И в доме священника одно за другим тоже стали зажигаться окна. Дом был старый, средневековый, манящий и загадочный, как все здания на этой улице. И, будто открывая тайну, мы позвонили в старинную деревянную дверь.

Кардинал встретил нас в своем маленьком рабочем кабинете — с компьютером и плазменным экраном телевизора. Но больше всего нас удивила лестница. Крутая, тяжелая лестница, по которой ему приходится каждый день подниматься на третий этаж. Мы невольно вспомнили самого старого православного священника в Латвии — отца Георгия ТАЙЛОВА, который поднимается по такой же лестнице, хотя ему уже 97 лет, и 10 из них он провел в лагерях… Словно не лестница это, а напоминание о трудной человеческой судьбе.

До Рождества еще оставалось две недели. Но каждый уголок Старого города, каждая витрина и окошко уже чем–то радостно украсились к предстоящему празднику. И мы не удивились, когда кардинал сразу заговорил с нами о Рождестве:

— Очень важно, чтобы люди не думали, что Христос — это просто какая–то личность, пусть и великая. Нет, они должны задуматься о том, что Он — хозяин всей Вселенной. А раз Творец всего мира, всей Вселенной пришел на нашу маленькую планету — это особое событие. Мы ведь только одна маленькая точка в нашей галактике, а сколько таких галактик… И люди даже не осознают, какие там еще находятся другие миры. И вот хозяин всех этих миров и Создатель пришел сюда, к нам. Вот о чем говорит праздник Рождества. И сегодня верующим и неверующим, всем людям надо было бы задуматься об этом. Начинается не просто праздник, начинается праздник первого ранга из всех праздников, которые могут быть…

Жизнь прекрасна

— Ваше высокопреосвященство, вы жили в довоенной Латвии, во время войны, в советское время, вы жили во времена Второй независимой республики, и начало Второй республики было одним, а сейчас совсем другое время… Обычно ваши ровесники, которые пережили те же эпохи, на вопрос: "Какой была ваша жизнь?" — всегда отвечают: "Трудной". Почему?

— Нет, я думаю, что эта жизнь вот именно для этих людей и была самым лучшим вариантом. Конечно, если бы мы все святые были, такая жизнь — это лишние хлопоты. А обычным людям, полусвятым–полугрешникам, надо все–таки крест нести. Потому что если у нас не будет трудностей, мы даже не будем знать своих слабостей. А если приходится жить, скажем, с каким–то соседом сварливым, то сразу становятся виднее и наши недостатки. И так — во всех трудностях — отшлифовывается человек, его душа, его характер. Ведь каждый человек оригинален, неповторим, и у каждого свои неповторимые жизненные обстоятельства. И я думаю, что это провидение Божие — каждая трудная жизненная ситуация. И пока человеку даны эти годы жизненные — их надо использовать во славу Божию. И надо, так сказать, себя улучшать, совершенствовать.

Только надо эту борьбу соотносить с верой. Потому что если веры нет, то жизнь становится какой–то бессмысленной. Неверующий человек думает: "Зачем мне мучиться, если нет Бога?" И если у него трудная жизнь, он скорее повесится, чем будет страдать на земле. И я думаю, что самоубийцам, которые сами уходят от жизни, — им не хватает именно веры. Если б они верили в Бога, у них был бы совсем другой взгляд на жизнь. Если есть вера — тогда есть смысл в этих трудностях. Потому что каждая трудность, каждое дело — плохое или хорошее — оно не пропадает, оно записывается где–то в вечности. Ведь Христос сказал: даже стакан холодной воды, поданный человеку, без награды не останется. А зачем все эти трудности? Это фактически по крупинкам выкапываемое золото для жизни вечной. Так что каждый день надо воспринимать с ощущением, что мы приближаемся к вечности, что каждый день ценен и не должен пропасть.

Использовать эти дни в плохих целях — ну, это значит получить там, в вечности, негативный баланс. А жизнь вообще без трудностей просто была бы нудной. Ведь человек без каких–то бед или, скажем так, без жизненного креста тоже был бы какой–то незаконченный. Ему надо нагрузку дать. Иначе он так устроится, что время будет уходить впустую. А если он со своими недостатками борется, приходит на помощь к другим — это все добрые дела. Это очень полезная нагрузка, которая вырабатывает из несовершенного человека — совершенного. Вот такая простая философия… Но фактически это вытекает из Евангелия. И смысл, по–моему, должен быть у каждого дня. Вот мы видим теперь — в церквях больше уже пожилых людей, меньше молодых. А молодые люди — в школах. Но в школах практически не преподается слово Божие…

Не отлучайте детей от веры

— Хотя официально это разрешено. Мы знаем, что вы боретесь за то, чтобы сохранялось христианское образование. Что вы обращались в Сейм, в правительство.

— Школа — это, так сказать, показатель ситуации в обществе. Все время трудности со школой были. С одной стороны, в советское время никто из нас не думал, что так быстро повернутся события. За эти 50 лет советского времени можно бы было приготовиться, хотя бы представить: а вдруг снова наступят такие времена, когда разрешат открывать христианские школы…

— Что понадобится учитель Закона Божьего…

— Да, приготовить можно было программу — и как только переменились времена, сразу вступить с большими силами. Может быть, все по–другому вышло бы. Но никто об этом даже не думал, нам даже не снилось, что мы когда–то до такого доживем. Так что церковь не была подготовлена к такому повороту событий. И пока мы раскручивались, уже укрепились противоборствующие нам силы. И теперь, можно сказать, они доминируют.

До третьего класса нам еще как–то разрешают преподавать деткам Закон Божий — но пока они окончат среднюю школу, у них уже все испаряется из головки. Так что теперь, наверное, главную роль тут может играть только семья. Если в семье будет атмосфера, скажем так, христианская, дети ее усвоят так же, как родной язык. Ребенок ведь не знает, как он этому языку научился — и без грамматики, и без учебников, — а он говорит правильно, и все тут. Подумать только: студенты мучаются пять лет и никогда этот чужой язык не осваивают, как родной. А ребенок уже в четыре года свободно разговаривает. То же самое, если он дома видит, как родители молятся, иконы видит дома, в церковь зайдет, ему — еще совсем маленькому — представляется Бог. Он верит в Бога естественно, ему не надо для этого никаких философских доводов. Ребенок — это чудо вообще. Ему всего несколько лет, а он уже настоящий человек: и говорит, и понимает. И при этом все так легко усваивает. Он всей полноте жизни уже научился в таком маленьком возрасте. Так что самая лучшая христианская школа — это семья…

Аморальная диктатура

— Выше высокопреосвященство, вот вы сказали, что сейчас в церкви в основном пожилые люди. Когда–то говорили, что в советское время церковь спасли "белые платочки". И сейчас в храмах больше немолодых женщин и меньше мужчин, молодежи. В истории христианства был такой период иконоборчества. Тогда женщины требовали от императора — верните иконы! А мужчины были на стороне императора, который был против икон, потому что они служили императору, получали деньги, они были офицерами в армии, они делали то, что им говорил император. А женщины были домашние хозяйки, они не зависели от государства — и они могли сказать: нет, мы за иконы. И сейчас женщины более–менее независимы, потому что они пенсии получают или деньги зарабатывает муж. А мужчины зависимы — от общества, от коллектива. И сейчас получается все та же картина? Только если в советское время это было давление официального начальства, то теперь какое–то необъяснимое давление общества?

— Дело в том, что в Советском Союзе безбожность была, скажем так, теоретическая. Был такой атеизм научный, ну и, конечно, официальная позиция властей заключалась в том, чтоб с религией не иметь дела. Но практически в государстве соблюдалась дисциплина, которая способствовала нравственности. Скажем, с алкоголем, так сказать, не слишком дружили. Безнравственных фильмов каких–то на экранах не было, как теперь. И пропаганда безнравственности не шла такая, как сейчас. Была только пропаганда против Бога. Но кто верил этой пропаганде? Человеку, который теоретически излагал этот научный атеизм? Многие это просто не брали в голову. А нравственная дисциплина сохранялась. Даже у коммунистов был свой кодекс…

— И мы брали интервью у человека, который знает не понаслышке, что кодекс строителя коммунизма был списан с заповедей Божьих.

— Ну вот, одним словом, для нравственности в Советском Союзе ситуация была более благополучной. Теперь эта ситуация — практический атеизм. Это атеизм без теории. Его задача — вначале испортить человека. А испорченный человек уже не понимает заповедей Божьих. И такие люди легко попадают в разные зависимости. Наркотики, которые раньше неизвестны были. Разные игры, которые деньги высасывают. В общем–то, наркомания, курение, алкоголизм — это уже по школам пошло…

— В школе даже уже неудобно теперь не курить…

— Сперва нравственно портят людей — и тем самым уже отнимают веру. А испорченному уже не по дороге к Небу, к Царствию Небесному. И это худший вариант, чем в Советском Союзе. В Советском Союзе церковь была по воскресеньям полной. У нас сейчас богослужения на четырех языках — если бы для всех было бы одно богослужение, конечно, тоже был бы полный храм. Но в городах все–таки, по–моему, теперь меньше стали ходить в храмы. В деревне — понятно: они опустошились, там людей мало, их трудно собрать. А в городе все–таки толпа людей, которые могли бы прийти в храм на службу, и все они отсутствуют. Так что это уже действует нравственная испорченность. И в школах хотя бы какие–то нравственные принципы давались, а то заканчивают среднюю школу, выходят в жизнь — и, кроме эгоизма, никаких принципов у них нет. А то, что выпускник подготовлен для конкуренции, и эта конкуренция для него — главная движущая сила, то, с христианской точки зрения, это просто эгоизм. Такой человек не смотрит, каково его ближнему. Ему только важно, кто кого возьмет экономически. Такое общество, может, для таких энергичных эгоистов и пригодится, но не для христианских принципов.

Господь смотрит на сердце человека. В Священном Писании мы читаем, что люди видят то, что глаз показывает, а Господь смотрит на сердце. А для сердца, скажем так, очень мало того, что преподают сегодня в школах. Если бы хотя бы нам преподавать позволили. Если бы хотя бы дети узнавали, что такое вера…

— Наверное, к вам часто приходят на исповедь какие–то взрослые люди — и оказывается, они нарушали какие–то законы Божьи, и расплачивались потом за это всю жизнь, — но они эти законы не знали, в школе их им не научили…

— Да, такое часто происходит. И тут Господь будет судить по разуму: все–таки каждый человек отличает, что есть зло и что — добро. И иногда очень трудно такому человеку, который попал в зависимости, выкопаться из них. И он всю жизнь мучается. Ну, если бы изначально он получил необходимые знания, информацию, — он бы потом рассудил, может быть. Бог есть — значит, риск нарушения Закона Божьего есть, значит, лучше мне не рисковать… И уже шаг за шагом дошел бы до веры…

Новый тупик Европы

— Ваше высокопреосвященство, вы говорите, что мы попали в общество практического атеизма. А как это произошло? Вот развалился Советский Союз, и мы вошли в западный мир — он тогда уже был таким, мы просто этого не понимали? Или сейчас этот мир — уже вместе с нами — движется в этом направлении: практического атеизма?

— По–моему, и западное общество недавно стало таким. Тот же гомосексуализм какие–то 50 лет назад как норма, по крайней мере официально, не фигурировал. А недавно его легитимизация началась где–то в Америке, потом все это переползло на старый континент. И теперь это стало нормой. Это очень–очень тревожная вещь. Потому что если общество идет против естественного закона — такое общество долго не продержится. Потом сами будут стыдиться: повторится все, как это было с Гитлером или со Сталиным. Когда все считали, что вот он — их полубог, все кланялись, все славили. А когда это великое заблуждение кончилось, все вдруг поняли: какая мерзость, как мы могли в этом участвовать… Ведь только что пережили эти гитлеровские времена в Европе и опять лезут в такую же глухую, тупиковую улицу.

— Но гитлеровские времена в Европе — это тоталитаризм, диктатура. Вам кажется, что сейчас тоже наступила диктатура, либеральная диктатура?

— Это аморальная диктатура. Мы же знаем, что если там, на Западе, кто–то расскажет анекдот про гомосексуалиста — все, значит, вы нас высмеиваете? И сразу штрафы, тюрьма.

— Как за анекдот про Сталина…

— Да, именно. Они добились, чтобы их защищал закон. И этот закон принудил замолчать других, чтобы никто даже не пищал против. Эту аморальную диктатуру устанавливают те люди, которые сидят наверху. Эти люди сочиняют законы, и не знаю, почему этот гомосексуализм понравился им так страшно. Это движение лезет наверх, как какая–то политическая партия. Им надо попасть во власть. И им это удается — уже в конституциях Германии, Франции, Испании, Скандинавских стран записана как норма такая противоестественная разновидность семьи.

У нас в Латвии в 2007 году уже был подготовлен законопроект об однополых браках. И два чтения уже прошли в Сейме. Но хорошо, что тогда был еще Совет по духовным делам. Калвитис был тогда премьером. Он увидел, что руководители церквей как стеной стоят, и сказал: мы снимаем этот вопрос. И все. И пока в латвийском законодательстве остается формулировка, что супружество — это союз мужчины и женщины, а не двух мужчин или двух женщин. Так это у нас закреплено в Конституции. И пока это стоит. Но все время лезут и лезут, чтобы изменить это, сформулировать по–другому. Чтобы начался фактически нравственный развал страны.

Один в поле воин

— Вы много делали для того, чтобы такие однополые семьи не создавались. А вы чувствовали противостояние? Ведь вы — один из немногих людей, боровшихся против этого безнравственного закона. И, наверное, не случайно кто–то в Интернете, в "Твиттере", от вашего имени завел аккаунт: это, может быть, месть вам за то, что вы занимаете такую позицию. Получается, что каждый, кто сейчас старается при этой аморальной диктатуре отстаивать христианский закон, как бы попадает на линию фронта. Это даже немножко война…

— Так оно и есть. Я даже не знаю сейчас, что обо мне пишут. И не знаю, есть ли закон, который мог бы в Интернете людей в рамках держать. Ну… пишут — и Бог с ними.

Сейчас в верхних слоях очень много неверующих людей, которые свои интересы, вопреки нравственности, пробивают деньгами и влиятельными связями. Ну, что делать… Хорошо, что Господь в небе — и все расставит по–своему рано или поздно. А пока у нас вот такие времена…

Но если гомосексуализм будет захватывать одно государство за другим и закон будет на их стороне, тогда что же дальше? Тогда ведь все может быть. Было уже такое время, когда Господь попустил Всемирный потоп. Когда человек настолько распустился, что не было уже смысла держать его на земле. Надо было очищать как–то землю, когда верх взяло зло…

Поскольку у людей свободная воля, Господь терпит до определенного времени. Когда же наступает такая ситуация, что уже нет смысла терпеть зло, — тогда, может быть, наступает очередное очищение. И начинается новый виток, следующий. Кто знает? Может, и так. Потому что Содом и Гоморру Господь терпел до того, пока там не осталось и десяти нравственных людей. И только тогда напустил огонь.

— И что же — тогда лучше пусть приходят мусульмане в европейские города?

— Может быть, мусульмане будут как бич Божий? Кто знает, может быть, только попав под иго мусульман, люди очнутся и вспомнят о том, что они — христиане.

— Мусульмане заполняют Европу количественно. У них высокая рождаемость. А в Латвии и в других западных странах ситуация довольно сложная. Если еще двадцать лет назад в латвийских больницах женщины сохраняли будущих детей на разных сроках беременности, месяцами лежали, лишь бы ребеночку жизнь сохранить, то теперь картина противоположная — и врачи–гинекологи уговаривают женщину избавиться от ребенка при малейшем осложнении. У кого–то почки не очень, или узи что–то не так показывает. И получается, к сожалению, что там, где должно было бы быть сохранение жизни, — работает хирургический конвейер…

— Да, я понимаю, о чем речь. У жены моего племянника должен был родиться ребенок. И там тоже все врачи возмущались: ой, ой, это опасно для вашей жизни. А оставалось два месяца до родов. И она сказала: "Нет, мы не пойдем ни на какую операцию. Мы хотим, чтобы ребенок остался жив". И ребенок живет. И мать, и ребенок — здоровы. А если бы дала согласие на операцию — ребенка не было бы. Значит, здравоохранение, выходит, это уже не здравоохранение? С одной стороны, и так в стране уменьшается число жителей, а тут еще медицинский конвейер работает, из–за каждой мелочи заставляют убивать детей. Конечно, это грех, и с христианской точки зрения это — убийство. По–христиански это ни в какие рамки не вмещается. Так что надо устоять, держаться и не уступать в данном случае, несмотря на риск.

И даже лучше, если мать пожертвует собой, чтобы спасти ребенка: по крайней мере они оба будут в царствии небесном, а иначе это не мать, а убийца получается. Так что никакого оправдания не может быть в этих случаях…

С надеждой на Бога

— Ваша высокопреосвященство, а что бы вы посоветовали семьям, которые в трудные экономически времена постоянно оказываются перед ситуацией выбора? Например, у семьи нет денег — и она решает: нет, мы не заведем этого ребенка. Или, например, решается судьба пожилого человека: произошел инсульт, его парализовало, или еще какие–то вещи, — и семья снова встает перед выбором: кто–то должен уволиться, смотреть за больным, или отдать его, тяжелобольного, беспомощного, в дом престарелых, то есть фактически на эвтаназию, продленную на несколько месяцев… Это выбор экономический, вопрос выживания. Но как бы вы посоветовали — какой нравственный выбор тут сделать? Наверное, люди к вам обращаются с такими вопросами?

— Конечно. И я считаю, что никакие обстоятельства абортов не оправдают. Если ребенок зачат — он должен жить. Надо все–таки более на Божие провидение, а не только на собственные силы рассчитывать. И по–моему, все–таки нехорошо, если пожилых родителей, как в старой сказке говорится, — в сани и в лес… Все–таки надо найти возможность досмотреть родителей, и эта обязанность на детях лежит. Поэтому и есть, наверное, закон Божий детей принимать столько, сколько Бог даст. Если родители уже будут старыми, то из этих четырех или пятерых детей все же будет один, кто в состоянии старикам помочь. Даже если одним детям это будет трудно, то другие с этим справятся. Одним словом, Господь как–то устроил, чтобы были внуки и бабушки, чтобы поколения менялись и помогали друг другу. Это такой естественный закон.

— Ваше высокопреосвященство, не хотелось бы заканчивать рождественское интервью на такой грустной ноте. Может быть, детки, которые сейчас маленькие, вырастут, и пройдут годы, и они скажут о сегодняшних временах: какие это были прекрасные времена! Может, дело не во временах, а у людей привычка идеализировать прошлое, времена своей молодости? Может быть, это время просто кажется нам таким трудным. Или оно объективно трудное?

— Я не могу сказать однозначно. Потому что каждый человек уникален, и путь его уникально складывается. Власть меняется, обстоятельства меняются — и все каждый раз по–новому, никогда не повторяется. Но нам надо как–то держаться во всех этих новых ситуациях — держаться в рамках закона Божьего. Как кот на ногах всегда держится. Как его ни брось — он всегда на ноги встает.

Я помню, до войны в деревне была какая–то совсем другая жизнь. Деревни — густонаселенные. Земля — обработанная. И красивая. Тогда еще в Латгалии лошадьми пахали. Смотришь — поля обработаны и с одной стороны дороги, и с другой. И ты видишь, как эти поля засеяны, как все растет, как убирается, — это целая жизнь, особенно для детей. Но и для взрослых это и красиво, и полезно, и поучительно. Работаешь — и радость такая, что с работы идешь… Я из этой прекрасной латгальской природы научился больше, чем из Катехизиса. Когда идешь пастухом вечером — какие закаты солнца над озером многоцветные! Или утром, когда солнце, — как зеркало…

Одним словом, если Библия — это Божье слово, то Божьи дела — в природе. Теперь уже другие те места. Поля уже не обработаны. Деревня опустела. Одним словом, жизнь меняется. Но в данных новых обстоятельствах дорога все равно ведет к Царству Небесному. По крайней мере, надо держать туда путь…

— Спасибо за эту беседу.

Беседовали Лариса Персикова, Ника Персикова

Источник: Ves.lv

Автор

Editor
Редакция

Комментарии

comments powered by Disqus

Комментарии ВКонтакте