Культура

Editor

Земля скрытых праведников (четыре рождественские истории)

Автор рассказов - священник Русской Православной Церкви Константин Камышанов. Родился в 1960 году в Армавире Краснодарского края. Поступил в МИИТ. После института остался в Москве, но работал на стройках от Грузии и до Архангельской области, от Петербурга до Казахстана. В 1987 был назначен начальником проектного отдела Рязанской реставрационной мастерской.

Поворотным моментом стала работа архитектором в течение нескольких лет в св. Иоанно-Богословском монастыре. В нем после возвращения Церкви была проведена первая стадия реставрации всего комплекса. В 1993 году окончил Академию реставраций (Институт искусства реставраций, на сегодня). Работал в управлении Главного архитектора города Рязани. В 2001 открыл собственное архитектурное бюро. В декабре 2009 года в возрасте 49 лет был рукоположен в иерея. Служит клириком в Спасо-Преображенском монастыре г. Рязани. Одновременно продолжает проектную деятельность – проектирует новые храмы. В Рязани построено и строится 11 храмов по его проектам, также проекты разошлись на Украину, Сахалин, Пензу и Чечню.

За колбасой

Снег укрыл землю как Пасхальный кулич сахар. Сосновый лес укрылся белыми крыльями. Вся деревня завалена глубоким нетронутым снегом.  Вышел на улицу поздороваться с Баб-Валей. Вышла и ведет разговор, посматривая по-хозяйски по сторонам – староста. Она в деревне Главнейшая. А всего тут жителей: баб Валя с Колей, баб Нина с Гришей и одинокая 85-летняя баб Настя. Все.

Колю с почками положили в Клепиковскую больницу, и мне захотелось повезти Тёть-Валю на проведывание: Колю ведь взяли в чем был. Стал трогаться, а мощная машина скользит по накату, трясется и ни с места. Свистят и дымятся колеса. Соня как птичка порхает вокруг «Волги». Кира интеллигентно шумит и как графиня в знак возмущения машет ручкой. Негордые баб Валя и Нина выходят из салона и вдруг улыбаясь, наваливаются на капот. Стыд- то какой! Но делать нечего. Машину мотало по рыхлой колее часа два. И все два часа старушки рыли с нами снег, надрывались и задыхались от натуги. К вечеру выехали. Проведали, заплатили за их сотовые телефоны.

Потом вся деревня выталкивала машину на Рождественскую литургию. Потом, в три часа ночи, старушки навалившись плечами на багажник, провожали от Заднепилевской Церкви. Все устали. Надоела эта «Волга»! Пусть стоит.

Дело к вечеру. «Волга» стоит, а разговеться нечем – не поехали, не покупали. А магазин далеко. Кира с Соней ушли на лыжах в Заднепилево. Но там магазин работает нерегулярно. А я для верности пошел в Екшур: там четыре магазина и два работают и ночью. Километров пять будет.

Шел снежным лесом и в наушниках слушал «Рождество в Карпатах. Литургия». Лес как храм и поют, словно в этом храме. В прошлом году, в это время мы были там в горах. Там народ намного ревностней нашего. На службе, как и у нас, поет почти весь народ, а не только клирос. Все знают службу. Как ветер, как гром, как море плещется народная душа под звездное в сверкание золотых риз и сиянии свечей. И твое сердце как лодочка несется по волнам радости.
А перед Рождеством там на всех погостах зажглись разноцветные лампады. Ближе к полуночи отовсюду полилось тихое пение. С одного конца села на другой, откуда-то из леса, с гор ближних и дальних. Пение стало громче и потом слилось в один покров, укутавший всю землю – словно бы пела вся Земля и Небо. Вот уж пришлось пережить как Вифлеемским пастухам это всезаполняющее пение. Я не удивлюсь, если мне скажут, что в эту Ночь ангелы всегда поют вместе с людьми:

Слава в вышних Богу и на земли мир в человецех благоволение!

Морозный хрустальный воздух лесистых гор пьется как вино.
А в первый приезд в Карпаты, двадцать лет назад, в полночь, на Рождество в небе висела хвостатая звезда. Долго и ярко она освещала четверть неба.

Снял наушники, глянул на небо: звезды! Сосны в тяжелом снегу, мерцающий снег и глубокая тишина. Тихое пение леса.

Накупил колбасы, мороженого, пельменей и еще какой-то лабуды. Накупил и думаю: ну и колбаса, ну что? Что за такая дурацкая радость – откусить этой чепухи? Так баловство. На улице непроглядная темень – опять света нет. Второй день. И на Новый год света по деревням не было. Обрыв провода. Стал у громадной сосны. Выпил кагорчика, отгрыз твердой «Дворянской»(!) колбасы. И ничто во мне не обрадовалось. Опять отгрыз и опять хлебанул. Стало гадко. В голове подурнело.
Вот кладбище у дороги, а вот в бывшей конторке ватной фабрики открыли Церковь. Зашел, положил денежку и пошел в деревню. Иду и думаю: куда спешу? Что там такого, что лучше, чем храме? Прошел 20 минут и вернулся. Пельмени и мороженое бросил в снег у крыльца и зарыл снегом.

- Ангел мои, посторожи пельмени от собак!

В храме батюшка и три старушки. У самой солеи стоит бабулька и напряженно следит за священником. Он возгласил Пресвятую, пречистую, преблагословенную, славную владычицу нашу Богородицу и приснодеву Марию, со всеми святыми помянувши, сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим!
Стало тихо.
-Тебе, Господи, - сказал священник и показал рукой на старушку.
- Тебе, Господи,- пролепетала, повторяя за ним, ученица.

Охохо. Учит. Все с самого начала. Сколько таких апостолов по всей современной Руси.
Храм что ни на есть «как везде»: иконостас из вагонки, Царские Врата, покрытые олифой – от умельцев местной столярки, типографские иконы, провалившийся пол, оконные решетки оставшиеся, видимо, от бухгалтерии – стальная «паутинка».
Батюшка сосредоточен. Летает и на клирос, в алтарь и повсюду один! А хорошо, что не пошел в деревню. Ну, поели бы, попили бы. Посидели бы, ну час, ну два. А сейчас только шесть и света нет. Сиди как дурак до двенадцати.

И вдруг тихий густой голос полился от алтаря: «Свете тихий…». Словно старая русская песня с берегов Волги, из сердца России, полился никогда не слышанный напев. Не слышанный и будто знакомый. Народ замер. Поет «отец» не спеша, и как-то все привольней и все сильней. Что-то волнующее дохнуло на сердце. Голос замер и стал слышен треск свечей. Хорошо, что не добрались сюда регенты-семинаристы! Ах, хорошо! Что-то припомнилось о верещучих женских клиросах, да так и растаяла мысль как бледный болотный туман. Это Тангалашка гадит.
- Пошел вон!
И снова стало спокойно. Батюшка вынес крест, мы приложились.
- Который час? –спросил он.
- Шесть
- А что может послужим еще? Все молчат
– Повечерие- решает отче.
Ишь, какой припадающий к службе. А нам только в радость. Напоследок благословил и вдруг упал в ноги: «Простите братия и сестры». Мы тоже повалились на пол. Что прощать не понятно. Ну, так, значит так.


Пельмени и мороженое ангел верно сохранил от местной усатой и хвостатой братии. Только, когда я выкапывал добро из снега, выходящая бабулька сильно таращилась на эти пельмени.

Дошел до густого соснового леса. Черно. Только сосны мерцают своими новыми снежными крыльями. Словно строй громадных ангелов выстроились они вдоль дороги и я как букашка ползу у их ног. Показалась река. За дальним лесом полыхнула зарница. И вдруг точно так же занялась душа.

Есть и на земле рай! Разве не блаженство ощущать еще не растраченную благодать утреннего причастия, еще звучащий в душе батюшкин напев в этом торжественном лесу. На душе мир, руки и ноги целы. Не в тюрьме и никто не травит тебя с собаками по снегу. Нет войны и дома все ладно. Колбаса и вино под рукой в сумке. И нечего просить у Господа, кроме Царствия небесного. Совершенно нечего.
- Ты, Отец небесный, любишь меня, обалделого, и всячески ожидаешь моего обращения. Пусть я сейчас черезмерно уповаю на Твое милосердие, но никто мне не запретит крикнуть сердцем на небо:
- Я люблю тебя, Господи. Ты радость моей жизни! Люблю и благодарю Тебя за каждую секунду моей жизни! Прости меня.

Что там я думал о Рае, что там всегда лето и добрые звери, и дивные цветы, и нет комаров, и Господь рядом. А вот в эту секунду разве Он не рядом? И зачем мне лето навсегда? Вот иногда, ТЫ смотришь на меня, Господи, и мне кажется раем и этот снежный лес, и моя деревня и все что ни наесть в целом свете, кроме явного зла. Где-то друг в друга стреляют люди, плачут дети, и зло как море покрывает местами землю, а Ты здесь, в благословенной России, пасешь меня любовью и щедротами.

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.
Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою. Чаша моя преисполнена.

Строй лесных ангелов уперся макушками в небо, а там полно звезд – это моя обратная дорога в деревню.


Пришел далеко затемно, а Кира и Соня слепили из снега большой Вертеп из снега. В трех пещерах горят сечи и они полны пастухов, животных, ангелов. В ясельках лежит младенец. На пещеру падает свет из окна нашей горницы. Я обнял их и на секунду замер вспоминая о лесной дороге. Присел и стал смотреть внутрь снежной полупрозрачной горы.

И еще раз подумал: Рай местами сходит на землю и сегодня его лучи падали и к нам в деревню.

 

Земля скрытых праведников

Вольна душа гулять, до Страшного Суда, там, где ей вздумается. И полетела моя душа как птица на цветущий Юг. И захотелось ей присесть ранним февральским утром на горе у моря. Еще вчера ветер резал лицо и гнул деревья, а сегодня в необыкновенной тишине вдруг Солнце показало свое смеющееся лицо, поддело своими теплыми руками траву, вынимая оттуда пчел и чудный запах первых цветов. Не сразу поднимай, душа, свои очи – ты можешь ослепнуть! Все горы и лощины, еще вчера покрытые сухим лесом, сегодня оделись густым белым цветом. Как русский снег цветы завалили всю землю. И Земля, словно невеста в уборе смеется в лицо своему жениху-Солнцу. Не сразу поднимай, душа, свои очи – ты можешь лишиться памяти, увидав радостное Море, раскинувшее свои объятия брату Солнцу и руки светила, играющие в толще лазоревых вод. Все так же, как в детстве, как в отчем доме.
Но и долго гулять нет сил у души в желанных краях.


Снег – великое утешение русской земли. На полгода чистыми ризами и холодом небо укрывает землю от нас – от ее мучителей. Полгода снежная белизна входит в душу русского человека, напоминая ему о другой, высшей чистоте. Русский рад снегу. Зимой ясный ум играет и радуется сердце. Зима сделала нас сильными. А нам нравится быть чистыми и сильными. Это русское.

Эта береза словно огромное серебряное перо, упавшее с неба и воткнувшееся в снег у дома Баб-Насти. Видно, ангел выронил его из крыла.

У дерева сама Настя. Розовое болоньевое пальто, синий платочек и серые варежки.

- С Рождеством ТетьНастя!
- И вас с праздничком! Вы, говорят, вчера были на службе? Валя сказала, что вы звали их в церковь, а они остались. А я не знала, что в машине было место, а то бы поехала с вами. Жалко-то как. Сама-то я не дойду. Совсем старая стала. Бабка-карябка. Уж восемьдесят лет. Да вы знаете! Да, была на войне. Война… Сына похоронила… Жалко очень.…- она улыбнулась как-то неуверенно, потом посмотрела сквозь время куда-то в глубину памяти. Опустила глаза и снова очнулась и продолжила - А вот другой сын часто приезжает – такой молодец. Всё мне тут починит, все добром сделает. А на неделе Валя придет: щей зеленых наварит. Я их так люблю! Постель сменит, поговорит со мной. В деревне тихо зимой. Днями нет ни души. Дай Бог ей здоровья! Такая она добрая. Она, бывает, ругается словами разными. Но это не от сердца. Так. Делом-то она сильная. Есть на свете добрые люди, помогают мне бабке-карябке. Страсть, какая страшная стала карябка. – и показала свои руки, словно удивившись таким рукам. - В город зовут, а я там умру. Здесь не спится мне, а я встану ночью и помолюсь. Каждый день встаю за полночь и часа два молюсь. И днем еще часа два помолюсь. Так и ничего. А как я буду молиться в городе? Там все проснутся и начнут ругаться на старую дуру. Им на работу надо, а я сразу умру! С пенсии, как и все, на храм даю. Лавка приедет, мы все купим хлеба, селедку, пряников, конфет. Все как всегда. И на храм передам с Ниной. Она батюшке отдаст. Отец Александр хороший. Детей очень любит. И мы его любим. Нам тут хорошо.

А еще я хожу к этой березке. Постою рядом мне и хорошо. Вот вас увидела. Болтаю вам ерунду. Простите меня!- Маленькая фигурка в стареньком аметистовом пальто прижалась к ангелову перу. Мне хотелось обнять ее, мне хотелось что-то сделать для нее, мне хотелось …, но я стоял столбом и не имея ума в сердце и только улыбался и слушал. А этот Божий Цвет благоухал неземным запахом, и я слышал сердцем этот аромат.
- Теть Настя, помолитесь и обо мне!
 

Хорошо играет Солнце

Хорошо играет Солнце, попадая в огромные куски красного граненного хрусталя. Хрусталь вставлен в Крест. Крест этот стоит на храме села Пятница, на границе Владимирской области. Гостят тут часто Владыки, настоятели, архимандриты, иноки и инокини, братия Шаталовой пустыни, странники, Божии человеки, ученые люди и простые верующие. Едут иноки даже из Австралии, а простые - отовсюду без счета. В селе есть секрет: тут многие потрудились во славу Божию и вошли в радость Его. И многие и сейчас живут тут не без пользы для души: инокини, иконописец и иные боголюбцы. Хорошо живут. А раньше жили еще лучше, когда настоятелем был Святой праведный Петр Великодворский, когда там оттаивали от мучений исповедники и новомученники нашего времени, когда там светило солнце любви из сердца последнего настоятеля отца Анатолия.

Кладбище при храме, засыпанное глубоким снегом стоит среди высоких берез. Кладбище как это обычно и бывает у русских, украшают отчасти люди, а больше сама Природа. Она не жалеет угодникам ни синих лесных колокольчиков, ни ярких рябинок, ни солнечных лютиков. Люди приносят восковые вечные розы, «золотые» венчики и старинные лампады. Кладбище в Пятнице похоже на Рай. В его центре – Дом Божий, в котором Он бывает, по временам сходя на Свой Престол. Вокруг Великого Престола стоит множество храмов поменьше. При жизни редко кому удавалось сделать свой дом Церковью, а вот после смерти – храмина угодников похожа на малый храм с покатой кровелькой и крест имеет и лампаду неугасимую и цветы нетленные. И древа красные растут между маленькими келиями праведников. Тропинки идут от келии к келии – навещаем мы их, христосуемся с ними на Пасху и просим шепнуть душе нашей о дорожке к Раю. Как и в небесном Иерусалиме, тут имеется ограда. Сквозь нее они смутно видят нас, а мы силимся разглядеть их горенки. На сварной ограде растет трава, смягчая горечь разделения. На третий день Пасхи сюда не приехать, дураком надо быть! Есть и странная вещь: на кресте отца Анатолия висит медная икона. Когда смотришь на нее, то видно вокруг нее шевеление воздуха, а сама икона двигается на воздухе! Подвинешься и она заметно уплывает в сторону. Умели раньше делать иконы…

Хорошо после поста обняться с братом названным. Жена его чай ставит, дети повали гурьбой в снегу валяться с большой собакой, а мы с братом к мощам, на кладбище и на колокольню. Свет не стали зажигать – в темном храме горит несколько цветных лампадок, а так светит снег и луна. И так хорошо как будто домой к родным пришел. Родные смотрят тепло и смотрят ласково. Дивный взгляд у иконы! Вышли на ветер к колоколам. Звонарь Александр по-монастырски припал нам на плеча и снова нанизал на пальцы струны веревок. Дали и мне позвонить, и чувствую, словно труба медная мой колокол вострубил к самому небу. Взялись Роман с Александром вдвоем и раззадорились: танцуют, ногами педали бьют, смеются, руками машут.

Как гром бахает большой колокол, сердце внутри колотится как птица, грудь колеблется. С братьями перегляд веселый. Поют-играют отцы-братья о Любви к Богу над черным лесом и едва светящимися домами. Далеко уже и в диком лесу, под холодными звездами слышен радостный благовест Рождества.Между высокими сугробами идут от храма матушки-инокини:
- Христос народился!
- Воистину народился! А зашел бы ты к нам, Роман, взял бы кое-что.

А уж мы знаем что: подарки деткам. Детки в деревне не только папины и мамины. Они всем детки, все их любят, все им дадут на праздничек гостинчик. В тесных комнатках у матушек все стены в иконах и фотографиях честных старцев. Пахнет ладаном и мандаринами. А сами матушки веселые - в глазах звездочки. Улыбаются как два солнышка.

За маленьким окном тяжелый зимний мрак. Но в этом мраке не тяжело. Дети валяются в сугробах с большой черной собакой. Собака прыгает и весело лает, дети падают, смеются и визжат.
Что еще нужно в этой жизни?

Нет, не все так просто. Накануне Рождества убили на станции молодого и сильного мужика. Убили три деревенских алкаша. Он бился с ними- просто так не дался, но они его одолели. Все знают, кто убил, но милиция и пальцем не пошевелила. Летом церковного Диму заезжие гоблины ударили в лицо бутылкой. Кости носа вдавились в глазницы. Питерские врачи спасли. Нос теперь уточкой. Тысячи лет так было на этой земле, столько, наверное, и будет.

Но вот стоит храм, а храм ходят люди и разносят из него в своих сердцах горний свет. И рассеянные по лицу земли эти люди, как свечами озарят мрак. И когда их много, то мрак редеет и видно край солнце над селом – красный хрусталь в Кресте. А люди эти просты с виду. Когда собрались на прославление Святого праведного Петра Великодворского, то вечером сели за трапезу. Стали говорить по старшинству, вспоминать, как вдруг вспомнили про отца Леонида. Он жил рядом со святым, он его причастил в последний раз. Говорят владыки:

- Расскажи нам, отец Леонид, как ты его причастил? И о. Леонид, человек удивительных способностей. Раньше был москвичом и работал на Мосфильме не простым человеком. У него длинные красивые локоны и он умеет проникновенно говорить. Все ждали от него прекрасной и умной речи. Наклонили головы и заранее улыбнулись. И он вдруг сказал совсем кратко:

- Я любил его. И когда причащал думал, что… – тут достаточно долго помолчал- что ОН ПРОСТО ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК!

И сел. Стало тихо и отчего-то неловко.

И сел. Владыки потупились и стали протирать неожиданно запотевшие очки. Тем, кто много говорил, стало даже несколько неудобно. А простое священство тут крепко задумались. В этом селе много просто хороших людей.
 

Дары заднепилевских пастухов

Я закрыл глаза и поклонился. И мне привиделись волхвы, бредущие по ночной ветреной пустыне. Звездное небо и усталые люди, напряженно чувствующие приближение чуда.
Глас священника стих и перед моими глазами оказались сначала черные блестящие калоши на валенках, затем синяя кофта и, наконец, белый платок с длинными перьями бахромы. Старушка застыла в земном поклоне, растопырив руки в разные стороны. Она тоже напряженно чувствовала приближение чуда. Потом она ухватилась за столб и перебирая руками поползла по нему вверх. Поднялась и перекрестилась. Она крестилась почти безостановочно. И я понял, что для нее Бог во всем. Глас священника – этого Его глас, Храм – это Его Дом, иконы, свечи и сам воздух церкви – это все Он. Она Его приветствует во всем, на чем останавливается ее взгляд. И не важно, что иконостас –это просто стенка из вагонки, украшенная местами обломками старого храма, местами работой благочестивого местного художника, местами наклеенными на доску картинками. Сегодня нет ни богатства и ни нищеты, ни молодости, ни старости. Бог приблизился и все, кроме этого, стало не важно.

По-моему, большинство старушек не понимает хода службы. Они просто как Вифлеемские пастухи стоят пред вратами вертепа и ждут Его. Вот Он скоро выйдет в Теле и в Крови, чтобы дать им целование через чашу и Крест. И тогда они, утешившись, пойдут домой.

Елеем отец Александр не помазывает - Умащает! Широкой кисточкой полил голову от макушки до брады. От уха до уха. Маслянными руками я растер елей и пригладил мокрые волосы. Вот как оно было когда-то. Церковь, приняла меня как дорого гостя. Как в Библии:  Это - как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду, бороду Ааронову, стекающий на края одежды его; Псалтирь. Глава 132. Стих 2

-и возлил [Моисей] елей помазания на голову Аарона и помазал его, чтоб освятить его

- Что воздам Господу за все благодеяния Его ко мне?

На клиросе собрались все певческие силы во главе с отцом Александром. Тонкий благоввонный аромат редкого особенного ладана, видно припасенного к празднику заполнил весь храм. Пели долго так, что дым из кадила успел превратиться в струящися белый ручей втекающий в алтарь через Царские врата. Там он поднялся над Престолом и стал выкруживать над ним диковинные фигуры. Я потом говорю Кире:
- Видела?
- Молчи - отвечает - а ты ничего не видел, когда исповедовалась бабушка, которая разносила просфоры? Ох и не знаю..
- Да что такое!
-Ох,ох. Когда батюшка склонился над ней крестя ей главу, то показалось мне, что светлый ангел обнял ее своими крыльями. Привиделось, однако.

- Иже Херувимы… запел клирос: две старушки и молодой парень. И из–за фанерного закутка, освещенного голой лампой6 послышалось истинно ангельское славословие. Я всегда как сладчайшего дара жду этого сельского исполнения. Волны нежнейшей любви как золото, выплавившейся в горниле жизней русских страдалиц, заполнили храм словно невидимый фимиам. Сколько горя, сколько трудов нужно поднять душе, что голос очистился до такой прозрачности и нежности! Как море, ласково плещущее теплыми волнами, пение ласкает сердце. Каждая высокая нота колет и до краев наполняет сердце блаженством. Тишина в храме тончайшая. Заплакали. Я почти перестал чувствовать себя в теле. Осталась только скорлупа, придавленная кольчугой свитера. 

Руководит хором Нина Афанасьевна. Хочешь поглядеть на живого святого – смотри на эту высохшую, ссутулившуюся старушку в громадных очках на веревочке. На Пасху во время народного пения она высовывается из певческого закутка и дирижирует его пением, показывая пальцами сколько раз еще надо пропеть «Христос воскрес!».
Тут один наш угодил в Клепиковскую больницу с переломом ноги. Она узнала про это и каждый день(!), в течении месяца, посещала его, принося продукты и молитвы. Ей под 80, а до Клепиков 10 км. Ну про нее отдельный разговор.

На полочке вместе с нотами икона Царя и фотография недавно погибшего отца Анатолия из Пятницы, на фоне цветущей яблони.
Между старух, полулежащих на полу, стали пробираться местные парни. По их понятиям свечку надо поставить только самому и только батюшке под нос. Идут насупившись, толкают народ. Потусовались полчаса и ушли. У них вот такие дары.

- Вы причащаться будете? Спросила меня Бабулька «Из-за ящика».
- Да. А потом подумал, что еще не было исповеди и, может, священник не благословит и не допустит до причастия. И как это я вот так сам себе и разрешил. Но меня записали на просфору. Видимо им такие «премудрости» и не приходят в голову – ведь все серьезно, разве человек тут будет баловать? Перед ящиком наклеен лубок, на котором, как мне показалось, изображена Вавилонская блудница. Оказалось, что это не блудница, а девица, скрывшая на исповеди грехи. И, скажу тебе, брат, что нарисована там староверами такая страсть, что Хичкок отдыхает.
Началась исповедь. Шатаясь, пошли старухи. Пронзительно глядя отцу Александру в лицо, давятся мычанием. Он кричит:
-Грешна?!
И обалдевшая старуха снова мычит и кивает головой. Подошла молодая, затряслись плечи, схватилась за тумбочку. Батюшка метнулся в алтарь и вынес ей огромную шоколадку! Под епитрахилью молодая уже тихо плачет. Отходит, улыбаясь сквозь слезы. Пошли дети и им по шоколадке. Москвичу шоколадку дали в алтаре. Батюшкины дары.

Батюшка обошел весь храм, заглянул во все углы:
- Все исповедались?
- Все! Все! Нет, вот еще трое – они выходили!
Отец ушел в алтарь. Старухи снова повались на пол. Дети вертят шоколадки.

Я смотрю на икону Иоанна Крестителя. Она, явно, взята из старого храма. Там летний Иордан и пальмы. А за окном глухая черная метель. Он принес в дар всю свою жизнь.

Красный плат у чаши держат Нина Афанасьевна и парень-псаломщик лет 22-х. Парень работает ремонтником электросетей. Он каждый день колесит по дремучей лесной округе и соединяет оборванные провода. Там теперь привыкают жить без света. Перестает ходить лесной автобус. Вот мы прожили в деревне без света три дня. На Новый год света не было даже на Красном вплоть до второго января.

Про Причастие писать не умею. Только скажу, что это Его Дары!

На благодарственной молитве пошли старушки с корзинкой с просфорами:
- Помяните нас и всех православных христиан! – и щедрой рукой кому три, а кому пять просвирок.
- А когда же деньги давать на кружку или поднос?
- У нас этого нет. Отец Александр следит наоборот, чтобы мы все раздавали!
По храму летает сам батюшка и раздает детям кульки с печеньем, мандаринами и конфетами. Большие кульки! А что принес я, кроме торта на канун? Ужас!

- Всем досталось? Он умилился и сложил руки на груди. Улыбается.
Подшитый фанерой потолок, завалившиеся полы, нищий народ, а радость Царская!

Снова древние старухи с Кирой навалились сзади на тяжеленную «Волгу» и мы покатились сквозь мрак и метель домой. Как символично.

Хоть дурак я, Господи, а твой!
 

Священник Константин Камышанов

Автор

Editor
Редакция

Комментарии

comments powered by Disqus

Комментарии ВКонтакте